Rambler's Top100

вгик2ооо -- непоставленные кино- и телесценарии, заявки, либретто, этюды, учебные и курсовые работы

Валяев Сергей

МАРШ БОЛВАНОВ

фантастическая феерия
(литературный киносценарий)

Город с высоты птичьего полета. Он шумен, многолюден, праздно-трудолюбив. Пластится в летней дымке полуденной неги. Над площадью в небесном мареве — голуби; в центре площади, как символ тоталитарного прошлого, гранитный постамент без памятника. Это город Москва, год 2002.

Международный корреспондентский пункт, он же филиал ЦРУ в чужой столице. Сотрудники и сотрудницы, телефоны и факсы, компьютеры и сканеры. По длинному, как река Потомака, коридору идет красивая блондинка на высоких каблуках и в мини-юбке.

Молодой человек западного образца выпадает из кабинета. В руках журналиста видеокамера. Увидев красотку, профессионально включает видеокамеру. Неловко склонившись, спешит за прекрасными ножками. Ноги (и не только они) в х-фокусе объектива...

Съемка.

Вдруг вместо чудных ног (и не только ног) в х-фокусе объектива появляется упитанная, круглая физиономия...

В х-фокусе объектива планета Земля.

На околоземной орбите — спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку Объекта: огромный аэродромный ангар в безлюдной степи, огороженный колючей проволокой; что-то похожее на караульную вышку; пристроечка у ворот; разбитая ухабистая дорога, по которой пылит малолитражная колымага.

Строгий кабинет шефа-руководителя корпункта и филиала ЦРУ. В нем двое: сам хозяин кабинета (это его упитанная и круглая физия попала в х-фокус объектива) и симпатичный журналист с видеокамерой. Коллеги ведут напряженную беседу — на языке великом и могучем.

— Ник, как говорят русские: сделал дело — водку пей смело. Так, кажется? — спрашивает руководитель.

— Русские еще говорят: не в свои сани — не ложись. С чужой женой. Я — журналист, а не лазутчик, — артачится.

— Ник! Ты же сам нашел этот народный самородок? Сахо... как его? Сахоруйко?

— Загоруйко!

— Ты его откопал, а русские его тут же...

— Что?

— Закопали, — вытаскивает из стола фотографии. — У нас есть сведения, что Сахаруйко...

— Загоруйко!

— Черт, язык сломаешь... Его перевели на секретный Объект, нам неизвестный. С какой целью?

— Это шпионаж! — возмущается Ник.

— Это репортаж. Сенсационный, быть может, — поднимает палец руководитель. — Ты же у нас ас журналистики, так?.. Из аса воздушных трасс — отличный репортер. Самолеты, катастрофы, заводы, химики-крези — это твое, Ник!.. Погляди-погляди.

Журналист неохотно берет со стола фотографии:

— Новое химическое производство? Странно? Ни реки, ни дорог, ни труб.

— Страна ребусов. Загадочная русская душа.

— Да-а-а, но...

— А поможет нам с ребусом, — шеф-руководитель топит кнопку вызова на столе. — Кажется, вы уже знакомы? Это — Николь.

На пороге кабинета появляется блондинка. Та самая в мини-юбке. От удивления Ник открывает рот — и забывает его закрыть.

Скрежет открывающихся металлических ворот с закрашенными разлапистыми звездами. На Объект въезжает разбитая грязная колымажка. Тормозит у Поста. Из машины вываливается очень нетрезвый человек:

— З-з-загоруйко! Ты где? Это я — Ваня! Смена в моем лице!.. Любаша, ты тоже выходи! Родине служить!

Из пикапчика выбирается пышнотелая хохотунья:

— Ванюша! Ты куда меня свез, негодник? Тута же край земли...

— ... и не души! Кроме нас и Загоруйко! — нетвердо вступает на ступеньки крыльца Поста. В руках бутылка с мутным самогоном. — Загоруйко, выходи мою химию пить!.. — Плюхается на ступеньку. — Любаша, Загоруйко — это... — крутит горлышком бутылки у виска, — святой человек! Не от мира сего. Ученый, ой, какой ученый!.. Только я, ик, ученее! Спроси — почему?

— Почему, пригожий?

— Отвечаю! Он из воды — что? Только уксус? А я? Из табурета? А? — взбалтывает бутылку. — Корм для души...

— Люблю тебя, душеньку, — визжит от удовольствия жизни Любаша. — Ой! — и делает неожиданный, грациозный книксен. — З-з-здрастье!

— Ты чего, Любка? — удивляется Ванюша.

— Добрый всем день, — кашляет сухопарый и худощавый человек, уморенный химическими опытами. Он уже не молод, но и не стар. В его страдательном обличье некое колдовское притяжение. Такие люди способны пойти на костер за свои научные убеждения, как это уже случилось однажды в истории человечества.

— Ааа, это ты, Менделей, — оглядывается сменщик и поднимает бутылку над головой. — Окропишь святую душу?

— Я ж не употребляю, Иван.

— Брезгуешь, значит, — выпивоха пытается встать на ноги. — Не уважае-е-ешь!

— Ванечка, — беспокоится Любаша.

— Цыц, баба! Когда звезда со звездой...ой! — и кувырком летит с крыльца. И так, что звезды из глаз. И так, что бутылка, летя в свободном полете, наконец находит свой бесславный конец, влепившись о металлический брус.

Вопль отчаяния и душевной боли из поверженного судьбой человека. Вопль угасает в бескрайней степи. И тишина, лишь музыкальный треск кузнечиков.

Скоростное шоссе, по нему мчат автомобили. Жаркое солнце бьет в лобовое стекло. В комфортабельном салоне лимузина двое: Ник и Николь, красноречиво молчащие. Красотка в джинсовом костюмчике независимо поглядывает на мелькающие изумрудные поля и такие же перелески. Молодой человек невольно косится на ее прелестные ножки.

— Русские в таких случаях говорят: на чужой каравай — варежку не разевай, — хмыкает его спутница.

Лимузин опасно виляет на трассе. Водитель, чертыхнувшись, желает достойно ответить, да только обиженно поджимает губы, устремляя взгляд к линии горизонта.

Убаюкивающий шелест шин, необратимо склоняющийся солнечный диск, мелькающие малахитовые лесочки... Хорошо!..

А на Посту происходят следующие события: огорченный жизнью Ваня оптимистично похрапывает на кушетке. Вокруг него хлопочет Любаша. Загоруйко закрывает на амбарный замок дверь каморки — там его самодельная химическая лаборатория:

— Я уж пойду, пожалуй.

— Пешком? — удивляется женщина.

— Не привыкать, — отмахивается ученый. — До Химзавода, а там автобусом.

— Бог в помощь!

— И вам его же! — покачивает головой. — Ох, Ваня-Ваня! Мир пропьет.

— Это как водится, — вздыхает Любаша. — Говорила ему, дураку: куда пить заразу в такую жарынь?

— Проспится, пусть в журнале, — делает витиеватое движение рукой в воздухе, — что принял дежурство.

— Да-да, конечно, — уверяет женщина. — Не волнуйтесь; я его, лихоимца...

— Чтоб недоразумений никаких не было, — бормоча, Загоруйко выбирается на крыльцо; в его руках старая хозяйственная сумка.

Потом глянул окрест, вдохнул впалой грудью степного полынного привольного духа... Хорошо!..

В х-фокусе объектива прекрасная планета Земля.

На околоземной орбите — спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку Объекта. Средний план: огромный аэродромный ангар в степи, огороженный колючей проволокой; пристроечка Поста у металлических ворот. Крупный план: осколки стекла под металлическим брусом. Снова средний план: разбитая ухабами дорога, по которой тащится невразумительный человечек.

Скоростная трасса — убаюкивающий шелест шин. И вдруг — машина съезжает на проселочную дорогу, качается на колдобинах. На немой вопрос спутницы Ник отвечает:

— Пилот устал. Привал.

Лимузин мотает на непроходимой дороге, ведущей к местной речушке.

— Ой! Куда мы?.. Боже мой! — страдает Николь.

— Не пугайся, милая. Это только начало, — мстительно усмехается водитель, — нашего полета. Обещаю, как бывший летчик.

— Что?! — прыгает на сидении, точно кукла.

— Какой русский не любит быстрой езды!

— Ничего не слышу... О, какая глушь!

Наконец наступила первозданная тишина. Бархатная пыль падала на лобовое стекло. В чистых небесах катило гигантское велосипедное колесо с лучами-спицами. Ультрамариновая излучина речки манила.

— Нырнем под корягу? — Ник освобождался от летнего костюма, обнажая свою атлетическую стать.

Спутница заметно замялась. Ас журналистики, передернув тренированными плечами, с разбега нырнул в прохладные воды и под корягу.

И пока он барахтался в речке, Николь вытащила из своей спортивной сумки приборчик, быстро пощелкала цифровыми клавишами: запульсировал световой сигнал приема сообщения. Удовлетворенно вздохнув, вернула шпионскую принадлежность на место.

Потом... Ник вынырнул и тотчас же ушел под воду с головой. В случайную азиатскую речушку вступала прекрасная, молодая и совершенно нагая богиня — богиня Европы.

За окном прибойно шумел город. В кабинете напряженно работали кондиционеры. Шеф-руководитель корпункта просматривал автохтонные газеты, словно пытаясь через политические сплетни разгадать великую тайну чужого народа. Дверь приоткрылась:

— Разрешите, сэр, — входил человек с военной выправкой.

— Жду-жду. Есть новости?

— Поступил сигнал от SWN-JEL-2477.

— Что вы, право, так сложно агентов шифруете? — поморщился шеф. — Всеобщее разоружение, а вы...

— По инструкции № 2598С/66D, — пожал плечами сотрудник.

— Полноте-полноте... Где они сейчас?

— В квадрате GRV 6979-4562.

— О! Бог мой! — вскричал руководитель, выпростав руки к потолку, то есть к невидимому небу.

В небе по-прежнему отсутствовали облачка. Душисто пахло разнотравьем. Далеко мычала корова. В речке русалкой плавала красивая девушка. Молодой человек у автомобиля разминался оздоровительной физкультурой.

Затем, пока прекрасная русалка барахталась в солнечной дорожке, ее смышленый спутник, улучив момент, принялся рыться в спортивной сумке: обнаружил радиопеленгатор, пистолет, рацию. Забросив их в пластмассовое ведерко, спустился к бережку. Зачерпнул водицы — выплеснул.

— Как дела? — взмахнула плавником русалка. — Экзотика, да?

— Радиатор залью, — посчитал нужным объяснить свои действия водитель, — и в путь!

— Коровы! — закричала прелестница.

На бугорчик противоположного бережка выплывали, волоча по траве-мураве наполненные молоком вымя, изредка мычащие животные.

Журналист поднял булыжник и закинул его в ведерко. Оглядываясь на речку, вернулся к авто. Аккуратно запустил камень в спортивную сумку, закрыл ее. Потом принялся заливать воду в радиатор.

Из реки выходила прекрасная, молодая и совершенно нагая богиня — богиня Европы. Азиатский юный пастушок на противоположном берегу окаменел.

За окном по-прежнему прибойно шумела чужая столица. В кабинете напряженно работали кондиционеры. Шеф-руководитель корпункта отдыхал после ленча. Дверь открылась:

— Разрешите? — заглянул сотрудник с военной выправкой.

— Что такое?

— Разрешите доложить, — и, не ожидая разрешения, выпалил. — Сигнал от SWN-JEL-2477 по инструкции № 2588C/66D исчез в квадрате GRV 6979-4562!

Шеф-руководитель окаменел, как азиатский юный пастушок на бережку безымянной речушки.

Утомленное солнце склонялось к закату и мысли о заслуженном отдыхе. Бледные фиолетовые тени неба намекали о сумерках. Природа, истомленная дневной жарынью, оживала.

Оживал и человек на Посту весьма секретного Объекта. Ваня с трудом разлепил раковины глаз и перед его мерклым взором предстал непрезентабельный скукоженный мирок, где полностью отсутствовал смысл бытия. Проще говоря, пожар похмелья бушевал в груди у горемыки, и это пламя можно было потушить только определенным горюче-смазочным материалом.

— Ой, дурно мне, — взвыл Ванюша, шурша во рту наждачным языком. — Нет счастья в жизни.

— Пропил ты его, бедовый, — услышал женский голос.

— А ты кто? — искренне удивился, улицезрев малознакомую знакомую.

— Ууу, допился, — обиделась та. — Люба я, Любаша. Кто клялся в любви до гробовой доски? — И ее требовательные сильные руки взболтнули несчастного бражника.

— Не надо так, — сознательно предупредил тот. — Я человек неожиданный.

— Это уж я поняла, — запричитала женщина. — Вот дура-то стоеросовая! Ушла бы с приличным человеком.

— Это еще с кем?

— Да, твой соподельник, что ли? Сразу видать... уважительный он, обходительный.

— Загоруйко, ага? — похмельно-мутноватая пелена поползла с глаз и Ванюша увидел перед собой дощатую дверь, закрытую на амбарный замок.

Судорога надежды пробила измученные члены выпивохи. Лицевые мышцы слепились в подобие улыбки. Нетвердым, но верным шагом шагнул к заветной двери. Решительным движением скрутил косметическую преграду.

— Что ж ты, вражина, делаешь? — закричала Любаша.

Однако вредитель уже вовсю хозяйничал в маленькой химической лаборатории. Там на столе стояли приборы, аппараты, колбы, на стене висели таблицы с формулами и портретик бородатого Д.И. Менделеева. Ваня нюхнул одну колбу, другую и наконец, заметил под столиком странный аппарат, похожий на самогонный. Шланг из него опускался в бутыль литров на десять, где клубилась подозрительная свинцовая субстанция.

— Во! Профессор дает, — обрадовался сменщик, — а говорит: не употребляю-не употребляю. Сейчас мы десять капель в целительных целях.

— Ванюшечка, а может не надо? — выказала здравую мысль женщина. — Все ж таки химия.

— Вся попа синяя, — мило хохотнул пьянчужка, опрокинув к лицу посудину в попытке выцедить лечебную дозу.

Тщетно — тяжелая мглистая субстанция гуляла в стеклянной оболочке, не желая ее покидать.

— Что за мать моя бутылка?! — взревел Ванечка, встряхивая таинственный сосуд. — Зараза, не идет! Ну, химия, в Бога, в душу!..

— Ой, брось ты это дело подсудное! — всплеснула руками Любаша.

— Как? Бросить?! — взъярился не на шутку. Но потом хохотнул. — Ха-ха, бросить! Точно! Я покажу, как издеваться над мирным человеком! — И с этими словами, обхватив бутыль, точно бомбу, начал выбираться из домика. — Все равно выдеру счастья! Я — не я буду!

Сиреневые сумерки ниспадали с вечных небес. Багровел прощальный закат. Степь благоухала сладкой горечью полыни. Однако человеку на крыльце было не до красот божественного мироустройства. Подняв над бедовой головушкой стеклянный снаряд и такелажно крякнув, он от всей взбаламученной души шваркнул ненавистный предмет о все тот же металлический брус.

Крепкое литое стекло лопнуло, удовлетворяя оглушительным звоном вредителя. Потерев мозолистые ладони, утомленные неожиданной работой, пропойца исчез в домике. А над стеклянными сколками и металлическим брусом закипало необычное мглистое облачко. Оно быстро разрасталось, теряя плотность: становилось все больше и больше...

Наконец легкий степной ветерок колыхнул это странное газовое облако в сторону ангара. И оно поплыло туда, сливаясь с сумерками. И скоро через щели заплыло в ангар, так похожее на мифическое, опасное чудовище, разбуженное человеческой беспечностью.

На всю ивановскую буянила гармонь. Брехали собаки. Из деревенской российской глубинки выбиралось чудо на колесах. Его провожали сдержанные мужички, крикливые детишки, голосистоокающие бабы:

— Прыжайте ещо!

Гарцевал на мотоцикле, как на коне, юный пастушок.

— Какие милые! Какие смешные! Какие демократы! — восхищалась Николь, в руках держала крынку с молоком. — Медвежий угол. И всего сто километров от столицы?

— Народец добрый, хотя себе на уме, — отвечал Ник. — Обижать не рекомендуется.

— В каком смысле?

— В любом... не ре-ко-мен-дует-ся, — с напором повторил журналист. — А вот дороги здесь черт знает какие. На них точно наш капитализм шею свернет.

Впереди автомобильными сигналами замелькала стрела скоростного шоссе. Водитель нажал на педаль акселератора, взмахнув рукой юному пастушку на мотоцикле:

— Спасибо, ковбой! — и машина, покачаясь на волнистых ухабах, начала возвращение в цивилизованный мир, окрашенный нежными орхидейными красками летних сумерок.

В старых обшарпанных панельных домах городка Загорский зажигались первые огни. У подъездов сидели стражи нравственности — боевые пенсионерки. Боевые пенсионеры забивали "козла". У Дома культуры "Химик" маялась малость обуржуазившаяся молодежь. По центральной улице Ленина, пыля, катил вахтовый автобусик со старой трафареткой: "Слава советским химикам!". У дырявых заборов лежали пыльные куры, похожие на армейские пилотки.

У ДК автобусик притормозил, шумно открыл двери — вывалилась рабочая смена Химзавода. Среди них оказался и Загоруйко. Сутулясь, пошел через площадь. Его окликнули:

— Виктор Викторович! Вечер добрый!

— Здрастье, Виктория, м-да, — мельком глянул на дружелюбную миловидную девушку. — Как учеба?

— Каникулы, Виктор Викторович.

— Ну-да-ну-да.

— А вы что вечером делаете? — решилась на вопрос.

— Это в каком аспекте, хм? — удивился Загоруйко.

— Танцы будут в "Химике".

— Боже упаси!

— И кино. Про любовь.

— Еще хуже, — передернул плечами. — Виктория, извините. Пойду, устал.

— А что вы любите, Виктор Викторович? — звонким голосом спросила девушка, с трудом сдерживая свои сложные чувства.

— Я не понял, — растерялся ученый.

— Вы, Виктор Викторович, ничего не любите! И никого! — и стремглав убежала.

Ее сосед по дому, потоптавшись на месте, пожал плечами:

— Хм, странная какая? Я это... люблю химию, да, — и удалился в известном только ему направлении, то есть в свою малогабаритную однокомнатную холостяцкую конуру. Символом бытовой неустроенности в его руках моталась старенькая хозяйственная сумка.

А между тем на вверенном ему, Загоруйко, государством секретном Объекте происходили странные события. О! Если бы в эти роковые минуты для всего человечества он оказался у ангара, то бы сразу все понял и, быть может, успел предпринять какие-нибудь полезные действия. Но увы-увы! На его месте оказался крепкий разгильдяй Ваня-Ванечка-Ванюша, который мало того, что выпустил джина из бутыля, так еще и дрых без задних ног в эти критические для молодой демократии минуты.

Как известно, подозрительное газовое облако проникло в огромный ангар. Помещение было заставлено громоздкими тяжелыми и неживыми предметами. И вот когда подозрительное химическое облако обволокло эти предметы, они вдруг ожили.

Что за чертовщина, может сказать посторонний, и будет прав. Но дело в том, что год-то 2002. А человеческий разум, не тайна, неуемен в попытках расширить Неизведанное.

Так вот, доселе мертвые (из гипса, бетона, гранита, чугуна и проч.) предметы ожили и сделали свои первые нетвердые шаги по планете.

В это время Загоруйко В.В., теснясь на кухоньке, готовил свой скромный ужин из яиц и колбасы. Пища шкварчала и чадила на сковороде, находясь в состоянии собственного неприятного приготовления.

Сам человек пребывал в глубокой задумчивости, выводя в ученической тетрадке некие формулы вечности. Удары в потолок и крики:

— Хренов химик! Опять колбасину жаришь без масла? — вывели его из состояния ученой прострации.

Виктор Викторович бросился спасать ужин. Закашлялся от чада — и уронил сковороду. Та с боем упала на дощатые половицы, выкрашенные в цвет переспелой сливы. Нервные соседи сверху и сбоку ответили сварливыми ударами; соответственно в потолок и стену.

Гром ударил в степи. Его звуки разбудили беспечно спящих на Посту. Первая проснулась женщина:

— Батюшки, неужто будет дождь?

Зашлепала к окну, всмотрелась в сумеречную глубину будущей ночи, заметно вздрогнула:

— Господи! Ваня, там кто-то шныркает. Ей-богу!

— Чего?

— Иль померещилось?

— Да кто тут? Ни одной живой души, — сладко зевнул Ванюша. — Степь да степь кругом, да мы с тобой, любезная Любаша. Шагайте ко мне, гражданка, — и протянул руки к ее выразительным формам.

— Ну тебя, хулиган, — но вернулась на кушетку. — Я женщина впечатлительная...

— Да? — обнял за объемные плечи. — К черту на рога ехать не пугалася...

— Ну тебя, разбойника, — кокетничала.

— Ах, какая ты Люба-Любаша-вся наша...

— А-а-а! — душераздирающий вопль и удар локтем отшвырнул ухажера на пол.

Пуча глаза, несчастная с ужасом смотрела в окно. Там, в чернильных сумерках, мелькали тени. А в соседнее окошко заглядывала чья-то невнятная, но крупная и литая морда. Кошмар!

По шоссе летит лимузин. В нем плещется модная песенка. Впереди — яркие огни Химзавода.

— Скоро Загорский, — предупреждает Ник.

— Что-то мы не спешим, — замечает Николь.

— Приятное с полезным, а потом: тише едешь...

— А что это за иллюминация?

— Химзавод. Прошлый век. Я однажды репортаж о нем готовил. На энтузиазме работают. И производство. И люди.

— И Загоруйко оттуда?

— И он оттуда, — с нажимом отвечает журналист, как бы подчеркивая, что он понимает интерес к упомянутой личности.

Девушка молча закуривает — дымок выпархивает ночной бабочкой из открытого окна машины. Неожиданно впереди замечается человеческая фигура на обочине. Она стоит с протянутой рукой и, кажется, голосует.

— Попутчик, — усмехается Ник.

Авто все ближе и ближе. "Попутчик" в сумерках странен: малоподвижен и чрезвычайно большого роста — метра три.

— Что за явление? — удивленный водитель тормозит, не выключая мотор.

— Человек будущего? — шутит девушка.

А тот (из прошлого) совершив трудный шаг, медленно, через силу, наклоняется к открытому окну — темное, литое, полумертвое лико.

Журналист и его спутница теряют дар речи, пока не слышат глухого призыва:

— В коммунизм!

— А-а-а! — страшно визжит девушка и, защищаясь, швыряет крынку молока в монументальную личину.

Ее вопль спасает: Ник нажимает на педаль газа; лимузин стартует и вовремя — чудовищный скользящий удар гранитной длани обрушивается на багажник.

Потом рубиновые сигналы машины тают в дальней дымке вечера. А странное порождение, похожее на памятник, продолжает свой путь на негнущихся ногах.

Пост, находящийся в эпицентре исторических событий, был пустячно забаррикадирован кушеткой, столом и стульями. Ванюша и Любаша пластом лежали на полу, прислушиваясь к опасному для них движению на территории. Мужчина протрезвел, как младенец; женщина причитала:

— Сделай что-нибудь. Ты ж мужик, не баба?

— В такие минуты роковые мы все равны, — огрызался Ваня, но, преодолевая себя и три метра, дополз к телефону. Накрутил номер. — Алле-алле! Это дежурный по городу! Что? Говорю громко: дежурный, говорю, по городу? Это с поста № 1, Объект № 452456, дробь... тьфу, ты! Не помню...чего после дроби-то. Алле? Фу-Фу?

— Что? — встревожилась Люба.

— Что-что? Враг человеческий, трубку бросил. Говорит, вспомни дробь. Я ему вспомню, холере дежурной, — снова по-пластунски отправился к любимой.

Та ощетинилась шваброй:

— И не ползи! Вспоминай дробь, гад ползучий!

Вечерний городок был беспечен, мирен, тих, в окнах уютно пылал свет и мерцали экраны телевизоров. У ДК "Химик" гуляла молодежь. Репродуктор хрипел модную песенку. С авиационным ревом приближалась иномарка. Молодежь открыла рты. Потом завизжали тормоза — фантастический лимузин с роскошной блондинкой и поврежденным багажником остановился. Водитель, мечта всех азиатских девушек, с легким акцентом поинтересовался:

— Пардон, улица Карла Маркса 17, строение шесть?

— А вам кого? — спросила одна из местных краль. — Не Загоруйко ли?

— Так точно.

— Ой, я вам покажу, — обрадовалась Вика-Виктория. — Поехали?

— Есть, — Ник открыл дверцу. — Сажайтесь, пожалуйста.

— Спасибо, — плюхнулась на сидение. — Ой, здрастье! — заметила фееричную блондинку.

— Здрафствуйте, — медленно проговорила та, выщелкивая сигарету из пачки.

Автомобиль стартовал, и никто в нем не заметил, что молодые люди, оставшиеся на площади, стоят с зажженными спичками, а некоторые — с зажигалками.

И снова Пост №1. Отбросив вахтенный журнал, Ваня снова ползет к телефону, накручивает номер:

— Алле! Алле! Фу! Фу? Дежурный по городу! Это Пост один, Объект №2456, дробь, черт, 249Г. Гэ, говорю. Да, у нас туточки ЧП! ЧП, говорю! Чрезвычайное, значит, происшествие... Конкретно?.. Кто-то ходит. Большой-большой. И молчит. Огромные такие болваны... Болваны, говорю!.. Что? Да, не ты болван, болван!.. Я ж говорю... И не пьяный я, протрезвел давно. Вот ба-а-а... женщина в смысле, подтвердит... Алле! Фу-фу!.. Гну!!!

— Что там? — слабым голосом спросила Любаша.

— Что-что? Сказал, дурак, что у нас вертеп.

— У нас хуже, — обреченно вздохнула женщина.

Бурная и радостная встреча по адресу ул. Карла Маркса 17, строение шесть. Двое обнимаются, хлопают друг друга по спинам, будто выбивают пыль из костюмов.

— Ник, чертушка! Сколько лет, сколько зим?

— Виктор, башка!

— Все такой же! Ас пера! Спасибо за репортаж, — саркастически смеется ученый. — Так прославил на весь мир, что погнали меня с Химзавода поганой метлой.

— Как это Виктор? Ты же гений? — был искренне потрясен журналист.

— Ой, это долгая история. Проходите-проходите. Правда, у меня скромно.

— Это Николь... тоже журналистка, — хмыкает Ник, представляя свою спутницу.

— А это Вика, — улыбается Загоруйко. — Соседка, — и предлагает. — Давай-ка, соседушка, чайку? Или что покрепче?

— Я за рулем, нам еще возвращаться, — разводит руками Ник. — Так, значит, живет гений органической химии. О, черт! — задел полку, которая и рухнула на пол. — О, пардон-пардон, — кинулся собирать книжные кирпичи.

Тотчас же раздался требовательный стук в потолок и стену. Малохольный гений отмахнулся:

— Соседи. Филиал дурдома.

— Весело у нас, — крикнула Виктория из кухоньки.

— Ничего, живем, хлеб жуем, м-да! — вздохнул Загоруйко.

— А нельзя... хлеб кушать... в другом месте? — Мило поинтересовалась Николь.

— Дело в том, Николь, да? Что каждый кулик — знай свое болото.

— Его в Оксфорд приглашали, — заметил Ник с недоумением в голосе. — Преподавать и работать.

— В Оксфорд?

— Да? Ну и что? — вскричал Виктор Викторович. — Что мне этот рафинированный Оксфорд? Мои мозги кипят разумом только здесь, — и тоже широко раскинул руки: вторая книжная полка рухнула на пол.

Тотчас же раздался странный гул. Задрожали стены, закачалась рожковая люстра, задребезжали оконные стекла.

— Ну и соседи у меня, — в сердцах проговорил ученый, собирая книги. — Когда-нибудь отравлю питьевой водой.

— Боюсь, что это не соседи, — проговорил Ник, приближаясь к окну.

Далекий и тревожный гул, как при землетрясении, исходил из темно-синей степи, подсвеченной ранними звездами.

По свободной степи, подсвеченной ранними звездами и серпастым месяцем, двигались странные фигуры. Люди-не люди? Похожие на людей. Ростом от двух до десяти метров. И у каждой фигуры правая рука была вытянута вперед по ходу движения. Двигались же они к освещенному Химзаводу. Там уже происходили какие-то подозрительные и шумные события: громыхали взрывы, горели постройки, метались мелкие человечки...

Вдруг одна из величественных десятиметровых фигур наткнулась на провода линии электропередач — впередуказывающей рукой. Провода красиво заискрились — и искусственные звезды, салютуя, обрушились на темную землю.

Рожковая люстра под потолком неожиданно погасла, потом вспыхнула, затем снова погасла, прервав дружеское чаепитие. И все остальные рожковые люстры (и не только рожковые) погасли в городке Загорский. Его жители заволновались: захлопали двери, закричали женщины, залаяли собаки.

— Что такое? — удивился Загоруйко впотьмах. — У нас со светом всегда хорошо. Да, Виктория?

— Да, Виктор Викторович, — пискнула соседка.

— У меня в машине фонарь, — предложил Ник. — Что сидеть, как грачам...

— ... сычам, — поправила Вика.

— Вот беда, м-да. Все как-то не к месту, — страдал гостеприимный хозяин, пытаясь выйти в коридор. — Может, пробки перегорели? — ляскнул спичками. — Не зги не видать.

Под неверный свет спичек ученый и его гости выходили на лестничную клетку. Там, будто в ночном лесу, перекликались соседи.

У подъезда недоумевающих жителей встречал теплый мягкий вечер, похожий на поцелуй любимой. Звезды, как могли, помогали далеким мерцанием грешной планете Земля. Громыхнуло, а потом полыхнуло за дальним перелеском.

— Там же Химзавод?! — ахнула Виктория.

— Действительно, м-да, — встревожился Загоруйко. — С Химией у нас такое случается. Сложное производство, однако, — занервничал. — Надо ехать. У меня веломашина; правда, без спиц...

Журналист молча указал на автомобиль. Рассеянный гений хлопнул себя по лбу. Потом ударили дверцы и авто помчалось по городку, погруженному в мрак неизвестности.

Тиха и прекрасна российская люцерновая степь в час вечерний. Но чу! Что за звуки? Рып-рып-рып — это рыпает дверь в пристроечке, именуемой в официальных бумагах Постом №1. В щели двери угадывается человек — это Ваня. У напряженно-испуганного лица держит керосиновую лампу.

— Это!.. Ни одной живой души, — сообщает шепотом, удивляясь такому странному обстоятельству. — Повышает голос. — Любаша, выходи. Хрен нам по деревне!

Осторожно ступая по двору, проходит к воротам ангара. На засове висит огромный пудовый замок.

— Порядок, — довольно крякает. — Любаха! Выходи-выходи на свежий воздух, — приподнимает над головой лампу. — Погодь. А машина-то где? Сперли таки, гады неопознанные... Любка, ты чего?

— Ы-ы-ы! — в голос жалуется женщина, опустившаяся без сил на ступеньки крылечка.

— Ты чего, белены объелась?

— Ы-ы-ы, — и тычет пальцем в звездную сыпь неба.

На фоне равнодушных и холодных звезд... О! Матерь Божья! На мгновение, которое было как вечность, Ваня лишился речи: его пикапчик, как потертая галоша, был надет на металлический столб ворот, ведущих на Объект. Какая сила смогла поднять машину и насадить ее так вульгарно?

Отбросив лампу и все приличия, Ванюша дал стрекача в спасительное убежище Поста. Отдышавшись, цапнул телефонную трубку:

— Алле! Алле! Фу-фу! Чтобы вас всех!..

— Что там еще? — слабо спросила Любаша.

— Что-что, глухо как в танке. Что же это такое? — развел руками. — А может того... война... мировая, а мы тут одни погибаем?

— Ах! — и впечатлительная женщина не без некоторой приятной грациозности рухнула в легкое беспамятство.

Химзавод был освещен веселым бойким пламенем — это горели нефтецистерны. На асфальте искрилось битое стекло. Ворота были выворочены некой безумной, разрушительной силой. Рядом с проходной лежал чугунный слиток овальной формы. Вика попрыгала на нем, задирая голову к звездам:

— А может это метеорит?

Присев, Загоруйко потукал костяшками пальцев по странному предмету:

— Чугун, пористый, — и обратил внимание на Ника, который работал с видеокамерой. — Вот так всегда, господа: на наших бедах... — Осмотрелся. — Что же случилось?

— Авария? — предположила Виктория.

— А где тогда люди? — удивился ученый.

— Авария же, — сказала Николь, — убежали.

— Наши люди не бегают от газов, — понюхал воздух. — Калий, натрий, свинец, магний. Но жить можно. — И попросил. — Вика, будь добра, там, на проходной, телефоны...

— Это как в том анекдоте, — вспомнила иностранка. — Один вредный покупатель приносит минеральную воду на анализ, мол, запах ему не нравится. Проверили, говорят, да, цианистый калий, вы это пили?

— Отлично, — проговорил Ник, выключая видеокамеру. — В смысле, все плохо, но...

— Ладно тебе, — вздохнул Загоруйко. — Вашего брата только это и кормит.

От проходной бежала девушка:

— Телефоны не работают, Виктор Викторович!

— Замечательно, — покачал головой гений химических наук. — Надо остановить производство.

В ответ ухнула цистерна. Пионерское пламя взвилось вверх и так, что хрустальные звезды померкли. Воздушная волна прижала людей к земле — начинался апокалипсис местного значения.

В центре городка у ДК "Химик" на первый взгляд проходили военные маневры. В ночь били армейские прожекторы. Площадь была запружена паникующим населением и воинскими подразделениями. Бойцы с неудовольствием натягивали на себя резиновые химзащитные костюмы и противогазы. Дымила армейская кухня. По площади фланировал бравый отставной полковник и хрипел в мегафон:

— Сограждане! Соблюдайте дисциплину. Дисциплина — мать порядка. Наша армия — наша защита. Через несколько минут на Химзавод отправляется спецкоманда, которая ликвидирует ЧП! Все слухи оставить! Слухи — на руку врагу. Тот, кто будет распространять их будет наказан по законам военного времени...

С ревом на площадь въехал бронетранспортер. Щеголеватый майор в полевой форме окинул площадь рекогносцированным взором, затем легко прыгнул с брони:

— Черт-те что!

— Что? — подбегал отставник.

— Балаган. Доложите обстановку.

Площадь бурлила осадным положением, жгли костры, кто-то из старшего поколения воодушевленно затянул:

— Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой! — и вся площадь эту песню поддержала — песня сплачивала и звала на подвиг.

У ворот секретного Объекта тормозит лимузин, в нем двое — Ник и Николь. Недоуменно глазеют на автомобильную "галошу", насаженную на металлический кол ворот.

— Страна чудес, — наконец говорит Ник.

— У меня есть "магнум", — шепчет Николь.

Журналист выразительно косится на девушку.

— Служебный, — уточняет его спутница, не понимая причины такого красноречивого взгляда.

— Булыжник лучше.

— Что?

— Как говорят русские: кто с мечом к ним пойдет, — открывает дверцу и включает видеокамеру, — тому секир-башка.

По скоростной трассе, освещая мощными фарами путь, несся военный грузовик. В кузове, накрытом брезентовым тентом, тряслись бойцы химических войск. Некоторые, нарушая устав и безопасность, украдкой курили, стащив, разумеется, с юных лиц проклятые противогазы. В кабине с водителем-первогодком находился щеголеватый майор. Скорость убаюкивала, офицер клевал носом, как вдруг тормоза панически заскрипели и командир хлопнулся лбом о лобовое стекло:

— Ты что, болван?

— А-а-а, — ответил первогодок, тускнея лицом, как после ипритной атаки.

— Чтобы тебя... — и офицер осекся: метрах в десяти возвышался странный человек. Человек-не человек? Памятник-не памятник? Свет фар четко и рельефно вырывал из ночи грубые, но знакомые черты лица. Однако не это было самое удивительное и страшное. Идол сделал навстречу машине вполне осознанный и твердый шаг. Он был живой, этот бетонношлаковый болван.

— Мать моя родина! — просипел майор и скомандовал визгливым фальцетом. — Задний ход-задний ход-задний ход!

Увы, приказ не мог быть выполнен: водитель-первогодок, покинув кабину, удирал во весь дух по удобному для такого холерического бега шоссе, удивив, между прочим, не только командира, но и своих товарищей по оружию, которые все продолжали беспечно сидеть под брезентом.

Между тем истукан неотвратимо, точно ночной кошмар, приближался к транспортному военному средству. Майор, паникуя, пытался завести мотор — мотор давился кислородом.

— А-а-а! — завопил офицер, вжимая голову в плечи: на капот опускалась огромная, заштукатуренная, грубая рука. Если то, что обрушивалось, можно было назвать рукой. Скорее всего, длань.

Она зацепила грузовик и, будто игрушку, развернула в сторону степи — и над ее просторами пророкотало:

— Даешь революцию!

Грузовик покатился под откос. Наконец мотор взревел и машина по кочкам, ухабам и рытвинам... В кузове шало прыгали бойцы. Они орали, как сумасшедшие, сорвав противогазы, и отмахиваясь ими от каменного чудовища с добрым прищуром глаза. Оживший же памятник Вождю смотрел им вслед и, кажется, улыбался.

По секретной территории Объекта неприкаянно бродили двое. Они безуспешно толкались в дверь Поста, заглядывали в окна и уже было решили уйти несолоно хлебавши, когда дикий вопль остановил их:

— Стой! Стрелять буду!

Кажется, кричал человек и, кажется, из пристроечки. Переглянувшись, журналист и его спутница метнулись на крыльцо.

— Эй, откройте, пожалуйста, — миролюбиво попросил Ник. — Нас послал Загоруйко.

— Это я тебя сейчас куда пошлю! — вопил невидимый Ванечка. — Кто такие? Агенты НАТО?

— От Загоруйко мы.

— А доказательства?

— Доказательства чего?

— Того, что от него? Расписка-записка имеется? А?

— Нет, такой народ победить нельзя, — в сердцах проговорил журналист и заорал не своим голосом. — Ты, козел, или ты откроешь, или я твои мозги размажу по степи. Ты меня понял, сын козла, осла, барана и обезьяны!

Возникла естественная пауза. Николь озадаченно взглянула на спутника. Тот развел руками: а что делать, родная? После за дверью раздался шум сдвигаемой мебелишки и обиженный голос:

— Понял-понял. А чего оскорблять-то? Сразу бы так и сказал. А то оскорблять, нехорошо. Витька Загоруйку я уважаю. А он меня!

Наконец дверь приоткрылась. Журналист направил в щель луч фонарика и увидел уксусно-кислое лицо сына вышеназванных животных, выражающее крайнюю степень обиды.

Из городка, грохоча на весь мир, выходила боевым маршем колонна военно-броневой техники. Навстречу ей по шоссе бежал водитель-первогодок, а по ночной степи, вовсю сигналя, ухал грузовичок.

Их встреча в неоговоренной заранее точке Z. была неизбежна, как неизбежна победа добра над злом, как весна после зимы, как любовь мужчины к женщине, как радость после печали, как победа после поражения...

В х-фокусе объектива напряженно-пугливое скуластое лицо азиата, затем его разлапистая грязная пятерня тянется к линзам:

— Нельзя снимать, мил человек!

— Почему? — не понимает Ник.

— Объект государственной важности, — разводит руками Ванечка. — Не положено.

— А если договоримся?

— Это как?

Журналист игривым движением руки вытаскивает из кармана куртки стеклянную фляжку:

— Ап!

— Ух ты! — восхищается блюститель служебной инструкции. — Добрый фокус, — и цапает предмет из арсенала иллюзиониста. — Тем более надо крепить дружбу между нашими народами.

— Ах, ты пропойца, — торопится от домика Любаша; рядом с ней Николь.

— Цыц, баба, — хлебает из бутылки. — Что понимаешь в высокой политике?

Журналист приближается к ангару, шлепает ладонью по воротам:

— И что, значит, здесь?

— Государственная, говорю, тайна, — Ванечка с опаской оглядывается по сторонам. — Но я тебе, брат, скажу по большому секрету. — Вновь хлебает из фляги. — А что? Нам, пролетариату, терять нечего, кроме своих... ключей, — бряцает связкой, открывая амбарный замок. — Сейчас полюбуемся нашими монументами.

Приоткрывает ворота, ныряет в щель — под крышей ангара вспыхивает немаркий свет. Ухмыляющийся человек радушно распахивает створ ворот, кивая себе за спину:

— Ну как? "Я памятник себе воздвиг..." Впечатляет?.. Вижу, что впечатляет! Олицетворение, так сказать, проклятого прошлого.

Те, к кому он обращается, стоят с лицами людей, которые, воочию увидав "проклятое прошлое", навсегда утеряли дар речи.

— Не понял, — говорит потом Ник. — Где же они?

— Кто? — не понимает Ванечка, все еще улыбающийся.

— Ну монументы?

— Украли, наверное? — пожимает плечами Николь. — Если все воруют, почему бы...

— Ой, лихо! — голосит Любаша. — Повинись, Ванюша, ой, повинись!

Победная ухмылка сползает с лица материально-ответственного лица. Медленный недоумевающий поворот его головы и — огромный ангар совершенно пуст, то есть так пуст, что пуще не бывает. На противоположной его стороне зияет рваной раной большой проем, куда заглядывала тихая и беспечальная ночь.

Затем в полночной тишине раздался явственный тук затылком павшего на бетонный пол тела. Немедленно отрезвевшее туловище принадлежало тому, кто обрек все человечество на новые и трудные испытания.

В х-фокусе объектива планета Земля.

На околоземной орбите — спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку. Средний план: в ночной степи пылает Химзавод. Его окружают пожарные машины и боевая техника. К звездам клубится пышный дым, похожий на жабо, сдавливающее выю обновляющемуся евроазиатскому государству.

Сквозь дымовую завесу бежали бойцы в химзащите, волокли упирающего ногами Загоруйко В.В. За ними следовала героическая Виктория со слезящими от едких газов глазами.

У проходной находился бронетранспортер командования. Бойцы осторожно опустили рядом с ним протестующее тело гражданского. Тот было попытался снова совершить новый подвиг, да силы покинули его. Лежал, как младенец в люльке, такой беспомощный, такой жалкий...

— Виктор Викторович! Вот водичка, — хлопотала Виктория. — Пейте-пейте.

Скрипя тормозами, подкатило директорское авто. Толстый и грузный руководитель химического производства, выбравшись из салона, обратился к солдатам:

— Где главный, сынки? Генерал где? — но увидав угоревшего Загоруйко, остолбенел. После чего, чернея от гнева, затопал ногами. — Я запретил здесь находится тебе, экспериментатор! Я тебя, сукин сын, под суд!.. — рвал на себе удавку галстука. — Упеку в тюрягу!..

Виктория медленно поднялась с корточек и, выставив вперед юнатское плечо, срывающимся голосом приказала:

— Не сметь! Кричать на Виктора Викторовича! Если бы не он... Он — герой! — Прекрасный взгляд плачущих от ядовитых испарений глаз испепелял. — А вы?.. К шапочному разбору, да?!

— Что за крик, а драки нет, — подходил генерал с сединой на висках — это был хороший генерал, который умел не терять присутствие духа в самых сложных ситуациях.

Директор живо подхватил его за локоток и они, высокопоставленные чины, отошли в сторонку. Химзавод, будто раненый зверь, продолжал сражаться за свою жизнь, но был уже на последнем издыхание. Девушка вновь присев, наложила мокрую тряпку на гениальный лоб Загоруйко.

— Зачем вы так? — тихо вопросил он. — Акакий Акакьевич за меня боролся... с консерваторами от науки.

— И все равно... и все равно, — растерянно проговорила Виктория. — Не позволю, чтобы с вами таким тоном, — и более твердо. — Никому больше не позволю!

И посмотрела таким самоотверженным, таким любящим и оздоровительным взглядом, что передовой химик ощутил в себе новые химико-биологические процессы, оживляющие его потравленную жизнью и работой плоть.

В этот чудный миг — чудный для двоих — раздался генеральский бас:

— Что вы мне сказки сказываете?! Кто видел собственными глазами? Похожие на памятники?.. Ха-ха! Болваны! Истуканы!.. — кричал генерал по рации. — Майор, вы закусывали? Это бред! Действует организованная террористическая банда. И я буду действовать по законам военного времени.

— Ы-ы-ы, — промычал Загоруйко, приподнимая дрожащую руку.

— Что такое, Виктор Викторович? — испугалась девушка.

— К-к-кепка, — ужас плескался в голосе ученого, рука которого указывала на чугунную чушку, валяющуюся неприкаянным метеоритом у проходной.

— Где? Что? — оглянулась Вика. — Вам головной убор? Голова мерзнет?

— Кепка-а-а-а! — истошный вопль гения завис над всем беспечным миром, как домоклов меч.

За открытым окном спала чужая столица. Ночная прохлада бодрила. Шеф-рукводитель коррпункта изучал с лупой необходимые секретные материалы. Дверь осторожно приоткрылась:

— Разрешите, — появился человек с военной выправкой.

— Что-то новенькое от нашей... — поднял голову. — Ба! На вас лица нет? Что случилось?

— Время ЧД, сэр!

— Чрезвычайных Действий?!

— Так точно, — щелкнул каблуками.

— О, боги! — вскричал руководитель, шарахая лупу о стену, где пласталась стратегическая карта. — Какую еще чуму русские удумали на нашу голову?!.

Над степью тяжелой ночной птицей летела военная бронированная машина. На высоких нотах пело ее стальное сердце. Потом наступила тишина — конечная цель была достигнута; звякнул металл — открылся люк.

У костра грелись люди. Люк БТР открылся — и они увидели собственной персоной Загоруйко. Криками приветствовали его. Но он без лишних слов стремительно прошел в ангар, затем, выхватив из костра пылающий куст, устремился в пристроечку Поста №1. Прошла минута как вечность. В окнах домика мелькала искаженная страшная тень. Потом человек, будто ошпаренный, выскочил на крылечко. Цапнул за грудки соподельника и принялся его трясти, как плодоносное дерево:

— Зачем-зачем-зачем? Ты это сделал?

— Что-что-что? — клацал челюстью тот.

— Убью когда-нибудь, убийца всего человечества, м-да! — наконец отцепился от пьянчуги. — Боже мой, какой я болван! Идиот! Дурак! — буквально рвал на своей голове волосы. — Как я мог! Что за страна?! Что за люди? — Оглядел всех безумным взором. — Вы даже не понимаете? Это конец света, — плюхнулся на ящик и замычал, покачиваясь от вселенской тоски.

Душевная Любаша предложила:

— Может, чайку горяченького? С пряником.

Ответом был гомерический смех:

— Да-да, пейте чаек! Угощайтесь медовыми пряниками! А они уже идут. Слышите, идут. Несокрушимой стеной. Чу!

Все послушали тишину — она была тревожная и гнетущая.

— Кто идет? — спросил журналист, видимо, по причине профессионального любопытства. — В чем дело Виктор? Можно все спокойно объяснить?

— Спокойно? Пожалуйста, буду, как Будда... да-да-да, — увидев на столбе автомобильную "галошу", снова расхохотался. — А вот вам и объяснение. Опыт получился. Ааа, не верили, — погрозил пальцем в мрак ночи. — Получился опыт в масштабах всего мира! Великолепно! Ай-да, Загоруйко!

Обиженный Ванечка, который так и не понял по какой причине его трясли, как грушу, пробормотал:

— Сын барана и обезьяны...

Любаша утешала его материнской лаской — гладила по голове, как куст пыльного репейника.

Между тем гениальный химик успокоился. Ему плеснули в кружку чайку и он, хлебая целебный напиток, начал общедоступную лекцию на актуальную проблему:

— Что я хотел? Все просто: обессмертить человечество. Зачем? Это другой вопрос, м-да. Десять лет я работал... работал... работал над биостимулятором. Вы спрашиваете: что такое биостимулятор? Эта некая химико-биологическая пропитка, которая бы обессмертила венец природы, то бишь человека, — огорченно отмахнул рукой. — А что в результате? Результат перед вами: ожил камень! Бетон! Металл!.. — саркастически усмехнулся. — К нам идут каменные гости из прошлого. И встреча эта не сулит ничего хорошего, это я вас уверяю, господа.

Все невольно прислушались — степь притихла как перед грозой.

— А почему все эти памятники собрали в одном месте? — поинтересовался журналист.

— Наверное, решили сохранить для назидания потомкам, м-да!

— Демократы, — плюнул Ваня в костер.

— Это катастрофа, — страдал ученый.

Виктория утешала его материнской лаской — гладила по голове, как куст пыльного подорожника.

— Но почему, — не понимал журналист, — почему катастрофа?

- Ник! — вскричал Загоруйко в сердцах. — Ты плохо знаешь нашу историю. Все эти болваны есть материализованное воплощение заблуждения! Этих истуканов делали рабы, а раб никогда не воплотит в вечности свободного человека. Они уже идут новым маршем, эти болваны, они идут, чтобы снова захватить власть. Идут, чтобы искать и находить врагов, чтобы уничтожать их, чтобы разрушать этот прекрасный мир. Боже, прости меня! — слезы раскаяния плескались в глазах великого экспериментатора, обращающего напрямую в вышестоящую инстанцию.

Женщины рыдали — каждая в меру своей впечатлительности. Ваня ничего не понял, но был потрясен красноречием товарища и сидел с открытым ртом, куда по случаю залетала ночная мошка. Журналист же был меркантилен:

— И ничего нельзя изменить? Не верю?

— Не знаю, — покачивался на ящике Виктор Викторович. — Антипропитку? Антибиостимулятор? Но это годы... годы. И деньги... деньги. Нет, вы не понимаете, что такое биостимулятор, — осекся, со страхом осмотрелся, затем придушено сообщил. — Я забыл. У меня дома запасы биостимулятора. Тсс!..

От костра неприметно отделилась женская тень — это была тень Николь. Девушка юркнула к лимузину, приоткрыв дверцу, потянула на себя спортивную сумку. И спиной почувствовала стороннее присутствие. Осторожно скосила глаза: в темноте угадывалась подозрительная фигура человека — и что-то в ней было противоестественное.

Профессиональное движение девичьей руки и свет фар вырывает из ночи эту фигуру, мазанную в дешевую "золотую" краску, которой обычно красят памятники для их идейной авантажности.

Маленький полутораметровый человечек делает шаг к автомобилю, хитроватая и мертвая усмешка искажает его гипсовую мордочку.

— А-а-а! — кричит Николь и, вырвав руку из сумки, швыряет булыжник; тот точно попадает в шлакоблочный лоб болвана.

Поврежденный истукан сгинает в ночи, а на крик девушки от костра бегут люди, обступают ее, волнуются:

— Что случилось, родненькая?.. Померещилось?.. Нам бы дожить до рассвета... Кошмары во сне и наяву...

Николь от пережитого утыкается в атлетическую грудь Ника. Все возвращаются под защиту костра, а двое остаются под мерцающими звездами:

— Ну, кто обидел храбрую девочку?

— Твой булыжник меня спас. От объятий памятника.

— Булыжник?

— Не притворяйся. Утопил в речке собственность разведки? Ая-яя!

— Булыжник лучшее оружие против болванов.

— И все это не сон?

— Что?

— Эти болваны.

— Не сон, но мы их победим.

— Ты уверен, милый?

И словно в ответ — ударил далекий боевой гром. И трассирующие пули атаковали звезды. И багряные всполохи расцвели у горизонта. Это в муках рождался мировой Апокалипсис.

Чистенькое и опрятное утро столицы государства, где в одном из провинциальных городков происходят невероятные фантастические события. Но никто из многомиллионного населения ведать не ведает о них.

Полные сил солнечные лучи золотят купола кремлевских церквей. Внутренний двор Кремля пуст, лишь дворники поливают сонные клумбы и деревья, в листве которых еще путается ночь. Да пожилой сокольничий, держа на руке дрессированного сокола, внимательно следит за вороньим содомом.

Содом наблюдается и в корпункте. По коридорам, как при пожаре, мечутся сотрудники, факсы выплевывают секретные и срочные распоряжения, веселенький перезвон телефонов. Шеф-руководитель, вытащив из сейфа массивный пистолет, проверяет обойму. Время ЧД — время Чрезвычайных Действий.

Мирный, еще вчера цветущий городок химиков Загорский был полуразрушен, точно его бомбили самолеты НАТО. Гарь и чад плавали в утреннем воздухе. Прячась в развалинах, Загоруйко и компания пробирались к намеченной ими же цели.

Их героические, но тревожные и напряженные лица были в саже, пыли, извести.

— Ууу, уроды, — ругался Ванюша. — Наломали домов-то кучу?

— По-моему, бомбили? — Ник держал видеокамеру наготове, как ручное ракетное устройство.

— М-да, бомбы, — понюхал воздух Загоруйко, — какая глупость! Разве можно идею уничтожить силой оружия? Можно, я спрашиваю?

— Нельзя, Виктор Викторович, — убежденно ответила Вика. — Вы берегите себя, Виктор Викторович...

— А, пустое, — падал на камни ученый.

— Батюшки, мы ж торкаемся в самое пекло, — удивлялась Любаша.

— Цыц, — поднял руку Ваня, выглядывая на площадь у ДК "Химик". — Вот она... тут... отрыжка прошлого!

И, действительно, вся площадь была заставлена памятниками Вождя — практика революционных выкладок. По размерам были всякие: от маленькой дворовой шпаны до самого гигантского титана метров двадцати, который был практически недвижим.

Затаив дыхание, пигмеи в руинах с испугом следили за происходящими событиями. А на площади происходило своеобразное заседание Парткома. На деревьях алел кумач — вероятно, магазин тканей подвергся решительной экспроприации. Болваны держались вокруг Титана, с трудом внемлющего их речам. Больше всех усердствовал маленький Вождик с проломленным булыжником лбом:

— В революционном марше наша сила. Отступление — смерти подобно!

Его поддерживали более весомые идолы. Среди них угадывался "Попутчик" с потеками молока:

— Мировая революция для масс! Марш-марш-марш!

— Загоним человечество в коммунистический рай железной поступью, — вторили ему. — Вперед к светлому будущему! Слава Вождю!

Но снова выступил маленький Вождик:

— Товарищи, наши идеи были преданы и брошены на свалку истории. Однако идеи коммунизма, как и нас, нельзя сбросить с корабля современности. Мы должны действовать более решительно и конкретно!

Загоруйко, лежащий с друзьями в развалинах, предупредил:

— Вот-вот, самые опасные — эти маленькие. На их малую массу биостимулятор действует активнее. Берегитесь их.

Между тем Вождик продолжал разглагольствовать:

— У нас единственный выход: нам нужен дух, который нас возродил. Нужен дух и тогда мы пойдем маршем!..

— Дух-дух-дух! — загремела площадь. — Марш-марш-марш!

Виктор Викторович ахнул:

— Это же они про биостимулятор!

— Ой, чего теперь будет? — всплеснула руками Любаша.

— Тебе, курица, говорят: марш-марш-марш, — цыкнул Ванечка. — Болваны, а соображают.

Журналист же вел съемку столь невероятных события: площадь гремела революционными здравницами и призывами. Репродуктор на столбе хрипел "Интернационал". На ветру рдел кумач. Маленький Вождик истерично закричал:

— Укажи нам путь, Великий! Укажи нам врагов наших! Дай нам силу!

— Силу-силу-силу! — застонала площадь.

И тогда Титан потребовал:

— Длань поднимите!

Его приказ был выполнен — и всевидящий, как вий, Великий Болван перстом указал на развалины, где прятались люди-пигмеи, владеющие эликсиром бессмертия.

— Дух! Даешь! — взревела площадь и колыхнулась в обвальном наступлении.

В х-фокусе объектива планета Земля.

На околоземной орбите — спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку городка в степи. Средний план: над городскими развалинами плывет чад. На проселочных дорогах потоки беженцев. Танковое соединение двигается по шоссе.

Город с высоты птичьего полета. Он шумен, многолюден, праздно-трудолюбив. Пластается в летней утренней неге.

Мимо площади, где в центре стоит, как символ тоталитарного прошлого, гранитный постамент, мчатся автомобили правительственного кортежа. Прохожие провожают их обвинительно-обывательскими взглядами. В одном из авто — маршал, если судить по золотым звездам на погонах и алым лампасам на брюках.

— Да! Да! Да! — решительно говорит по телефону. — Уничтожить, это приказ Главнокомандующего!

Загнанное дыхание людей. Они бегут цепочкой по развалинам. За их спинами каменный обвал погони.

— За мной! — кричит Виктория. — В парк!

Перебежав улицу, беглецы ломятся сквозь кусты. Растительность городского парка укрывают их от преследования.

— Сюда, здесь грот, — Виктория исчезает в невидимом со стороны лазе.

Все следуют за ней, скользя вниз на ногах (и не только на них), и попадают в тайное убежище здешней молодежи: ящики, пустые бутылки, неприличные надписи на стенах. Возбужденная последними событиями юнатка объясняет:

— Мы тут курили, когда бегали с уроков. Нас тут никто... — и осекается от укоризненного взгляда Загоруйко. — Что такое, Виктор Викторович?

— Курить вредно, — назидательно говорит тот. — Впрочем, это не имеет никакого значения в предлагаемых условиях.

Все молча рассаживаются по ящикам — всем все понятно и без слов. Ванечка поднимает пустую бутылку, крутит ее, нюхает:

— Виски, — сообщает. — Эх, маленько бы допинга и я бы всем этим чушкам скрутил бошки...

— Лучше береги свой котелок, — предупреждает Любаша. — Он у тебя слабый, вроде как из алюминия.

Все дружно посмеиваются. Ник проверяет видеокамеру и сообщает, что пленки осталось еще на час.

— Батюшки, снова в пекло, — крестится Люба. — Ни в жизнь! Я уж тут до конца света.

— А может договоримся с болванами-то? — Ванюша щелкает пальцами по своему щетинистому подбородку. — Мы им ихнего духа, а они нам нашего...

— Простота — хуже воровства. Так, кажется? — усмехается Николь.

— Ну ты, штучка заграничная, — загорается от обиды выпивоха. — Ты в моем городе, ты гостья, а я...

— Иван! — строго обрывает его Загоруйко. — Вы говорите глупости. И делаете их. Помолчите! — и продолжает. — У меня есть мнение: за биостимулятором я иду один...

— Виктор Викторович, ни за что, — протестует Виктория.

— Я иду один, — повторяет ученый. — И скоро вернусь. Быть может.

— Мы идем вместе, — поднимается журналист.

— Ник!

— Профессия у меня такая, Виктор, — обнимает друга за плечи. — Ты гонец за счастьем для всех, а я гонец за сенсацией. И это нас объединяет.

Николь прекрасными васильковыми глазами смотрит на мужественного соотечественника. Виктория всхлипывает, как вдова. Любаша ее утешает. Ванечка выказывает удивление:

— А я что? Один остаюсь?

— Тебе, Иван, выпадает большая честь, м-да, — проникновенно говорит Виктор Викторович. — Ты отвечаешь за женщин. Понял? Надо свои ошибки исправлять.

— Неординарная личность ты, Ваня, — не шутит журналист, — коль такую заварушку заварил.

Запивоха с яростью заскреб немытый затылок, соображая оскорбили его или похвалили? Потом решив, что нахвалили, отчеканил:

— Буду стараться! Чего уж там, лыком мы шиты, что ли?

Скоро над кустами взмыло облачко пыли. Двое выпали на аллею и воровато поспешили прочь. И не заметили постамента у клумбы, на котором вместо "девушки с веслом" (она была свергнута на землю и лежала ничком) стоял малоприметный заморыш Вождя — метр с кепкой.

Чужая столица жила по собственным, ей только понятным законам. Тревожная тень слухов пала на ее подновленное обличье: люди сбивались в экстремистские группы, по радио звучала симфоническая музыка, по телевидению показывали балет "Лебединое озеро" — первые признаки чрезвычайности.

Шеф-руководитель у окна смотрел на город, когда появился человек с военной выправкой.

— Что?

— Получен перехват: армии дан приказа уничтожить НПФ- 1919...

— Что такое НПФ? — с тихой яростью поинтересовался шеф.

— Неизвестные Перемещающиеся Фигуры...

— А 1919?

— Их количество.

Шеф-руководитель медленно развернулся и, приближаясь к сотруднику, заорал:

— Что вы из меня идиота делаете: НПФ, WFGT, ЕКLМN, BMV! Вон! Чтобы духу...

— Я действую строго по инструкции XCDFGH № 23456\ 008808.

— Застрелю! — Зарычал шеф, пытаясь вырвать из кармана пиджака личное оружие.

На балкончике панельного дома по улице Карла Маркса 17, строение шесть стоял встревоженный человек — это был Ник, он прислушивался к далеким глухим звукам.

— Кажется, стреляют, — сказал он. — Ты скоро, Виктор?

— Сейчас-сейчас, — копался на кухоньке ученый: звенело стекло. — Процесс уже пошел.

— Что?

— Минутку.

— Ох, погубим Землю, как вы говорите, матушку.

Наконец появился Загоруйко, держащий в руках старенькую хозяйственную сумку.

— А где же этот... биостимулятор? — удивился Ник.

Гений молча приоткрыл сумку, его друг наклонил голову, глянул в прореху: там мутнела субстанцией трехлитровая банка:

— Да, и эта банка, похожая на банку с огурцами, боюсь, погубит весь мир, — глубокомысленно пошутил журналист.

Золотились вечные купола Кремля. В лазурном небе галдело воронье. Утомленный сокол сидел на руке пожилого сокольничьего. Кремлевский двор заполнялся правительственными машинами и скоро стал походить на элитную автостоянку.

По провинциальному парку трусили двое: один из них держал в руках видеокамеру, второй нес хозяйственную сумку, а за плечами — затрапезный туристический рюкзачок.

Когда они приблизились к своей цели, то обнаружили, что спешили зря. Из лаза тянуло удушающим смрадом, а кусты, прорастающие рядом, были вырваны с корнем.

— Выкурили, — догадался Загоруйко.

— Как тушканчиков, — подтвердил Ник.

— Вот тебе и болваны... — призадумался ученый.

— ... с мозгами, — журналист осмотрелся. — Кто там еще?

У дальнего постамента угадывалось движение. Осторожно приблизившись к нему, друзья увидели: на гипсовой "девушке с веслом" лежал Ванечка — с признаками жизни. На его маловыразительной потылице холмилась шишка.

Кое-как несчастного привели в чувство. Пугаясь форм "девушки с веслом", он поспешно отполз в сторонку.

— Ванечка, что случилось? — Задали ему естественный вопрос. — Почему ты здесь?

— А я помню? — щупал голову. — Кто меня так хватил?

Журналист взял пострадавшего за шиворот:

— Ну?

— Что ну? Запряг, да? Я — не лошадь.

— Ты хуже, — согласился Ник.

— Ну пошел я, — признался таки, — на разведку. А меня по башке, суки позорные!

— За бутылкой ты пошел, — нехорошо осклабился ученый. — Твой порок сгубит не только тебя... А, что там говорить...

— Козел, осел и косолапая обезьяна, — раздражаясь, журналист отпустил жертву обстоятельств; та рухнула на землю и тюкнулась затылком о постамент — взвыла дурным голосом:

— Вот так вот, да! Уходите, бросаете на произвол судьбы. А как же Декларация прав человека! Ну все-все, клянусь: ни грамма более, чтобы сдохнуть мне на этом месте.

В х-фокусе объектива планета Земля.

На околоземной орбите — спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку. Средний план: степь утюжат танки, БТР и иная мощная техника. Со скоростной трассы взмывает вертолетная эскадрилья.

На солнечную центральную площадь городка Загорский медленно выходит человек. Держит над головой трехлитровую банку с тяжелой свинцовой субстанцией. Хрипящий репродуктор смолкает. Взоры всех одушевленных истуканов обращаются на того, кто создал живительный для них "дух". Обмотанные крепким кумачом женщины тоже с надеждой смотрят на того, кто способен их выручить из беды.

Напряженный трескучий звук в небе задерживает шаг Загоруйко. На боевом марше находятся шесть летательных стрекоз. И, кажется, что сейчас произойдет то, что должно произойти: точный бомбово-ракетный удар. Но что это? Чудовищная рука Великого Вождя выпростает вверх... и смахивает с небесного полотна назойливые шумные механизмы. Однако не это самое страшное: банка выпадает из рук ученого и лопается в камнях. Живительный газ для болванов расползается над площадью. Та отвечает сокрушительным победным ревом:

— Слава! Марш! Коммунизм!

Плотный туман заполняет все пространство, содрогающееся от ликования истуканов. Туман и победный их раж помогают мужчинам спасти женщин. Когда все оказываются в безопасности, Виктория первым делом вешается на шею Виктора Викторовича, Николь чмокает Ника в щечку, а Любаша отвешивает сочную оплеуху Ванюше. То есть каждый получил то, что заслужил.

Правительственные авто летели из кремлевских ворот, как пули у виска. Столица начинала жить на осадном положении: на окнах появились бумажные кресты на случай бомбовых ударов НАТО, на площадях жгли бледные от солнца костры, на дорогах возникали заторы, а через реку к кремлевским куполам строчил пятнистый вертолет.

Потерявший былую роскошь, мятый лимузин мчался по совершенно свободному шоссе. Загоруйко и компания находились в нервозно-возбужденном состоянии: смеялись, вспоминая перипетии фантастических событий. Однако скоро всем стало не до смеха: впереди появились грозные танки с орудийными хоботами.

— Надеюсь, нас не перепутают с болванами? — поинтересовался журналист, сбрасывая скорость авто.

— Могут, но я этому не удивлюсь, — серьезно отвечал Виктор Викторович. — Пришло время собирать камни.

Впитавшие новый заряд биостимулятора, болваны перестроились в нестройные ряды и решительной поступью двинулись за Великим Вождем. Они шли несокрушимой лавиной, разрушая все на своем пути. Они шли, непобедимые, и многотысячный рев из луженых глоток оглушал всю планету:

— Марш-марш-марш! Даешь-даешь-даешь! Коммунизм-коммунизм-коммунизм!

На экране телевизора маршировали памятники. Зрелище для неподготовленного зрителя представлялось невероятным и жутким. Тягостное молчание повисло в командном пункте на колесах. Наконец кассета закончилась и пленка автоматически стала вращаться на начало.

— Ну-с, какие будут мнения, господа генералы? — спросил самый Главный Генерал, похожий на самого Главного Генерала умными печальными глазами.

Генерал авиации шумно перевел дыхание и рубанул с плеча, как генерал конной армии:

— Я бы этот ученый народец весь вешал на столбах...

— Даже знаю, за какое место, — остановил его Главный Генерал. — Еще?

Танковый генерал, сидя на стуле, как в рубке боевой машины, процедил сквозь зубы:

— Бронь крепка и танки наши быстры! Разрешите!

— Еще?

Ракетный генерал, вполне интеллигентный на вид очками, неожиданно крякнул, как мужик:

— Да что там! Впарю "Каскадом"! В прах! В пыль! В Бога-душу-мать!

Виктор Викторович в ужасе схватился за голову — свою:

— Вы с ума сошли, господа? Идею нельзя победить силой оружия, это я вам говорю. Это так просто понять. С идеями надо бороться только идеями. Не иначе.

Генерал авиации вспылил:

— Можно! Еще как можно. Была бы моя воля, я из тебя, неуч, душу вон!..

— Прекратите, — задумался Главный Генерал, морща штабной лоб. Затем обратился к журналисту. — Включи-ка еще это интересное кино.

Заработали механизмы видеомагнитофона — лента зарябила и скоро на экране во всем своем великолепии предстали прекрасные женские ножки (и не только они), необыкновенно поднимающие боевой дух военачальников, так как даже они знали, что красота спасет мир.

Шеф-руководитель говорил по телефону, подобострастно выгнув спину. Его упитанное потное лицо буквально худело на глазах.

— Да? Да! Понял-понял! — почтительно опустил трубку на рычаг. Потом нажал кнопку вызова. Тотчас же на пороге явился сотрудник с военной выправкой. — Эвакуация, — завопил руководитель не своим голосом. — По плану DFSFDGHK № 000001! — и обессиленный плюхнулся в кресло. — Все! Больше ни шагу в эту Азию, чтобы сдохнуть мне на этом месте!

Тяжелый грузовой вертолет плыл над землей, в нем находились Загоруйко и компания, глядящая во все глаза в иллюминаторы. По степи ходко двигались одушевленные болваны. Плотное заграждение из танков и ракетных установок встречало их, но залповый смертоносный огонь не остановил истуканов. Круша игрушечную боевую технику, идолы продолжали свой революционный и радикальный поход.

— Какое это безумие! — страдал Виктор Викторович. — Я же просил, я же умолял. — Покаянно кинул голову на грудь. — Нет, все правильно. Во всем виноват я, и только я! — И с этими верными словами ринулся в свободный проем вертолетного люка.

Лишь чудо и профессиональная сноровка Николь спасли совестливого гения от необдуманного поступка. Визжащие женщины навалились на страдальца, намертво прижимая к металлическому дребезжащему полу. После чего борт, взмыв еще выше к безупречным небесам, взял курс на столицу.

У окна огромного кремлевского кабинета стояло Высшее Лицо государства и смотрело в небо. У длинного стола виноватился человек со звездами маршала и алыми лампасами на брюках. Наконец Высшее Лицо, не оборачиваясь, проговорило:

— Вы свободны, господин маршал.

— Есть, господин Президент.

— Но я бы на вашем месте застрелился, — усмехнулось Высшее Лицо, продолжая глазеть в малосодержательное небо, где появились вороны.

— Есть, — и печатным шагом военачальник вышел из кабинета.

Со стороны солнца падал сокол — воронье, скандаля, прыснуло в разные стороны. Из-за птичьего гама выстрел прозвучал, точно хлопок новогодней хлопушки. Через несколько секунд дверь в кабинет приоткрылась. Не оглядываясь, Высшее Лицо спросило:

— Что?

— Господин маршал стрелялся, — сообщил секретарь.

— И что?

— Промахнулся.

Над кремлевскими куполами зависли два вертолета. Медленно присели на брусчатку. Лопасти гнали мусорный ветер в лица встречающих. Наконец механический рев прекратился — из бортов запрыгали люди, среди них были Загоруйко и его друзья, которые оказались участниками столь эпохальных событий.

На столичной площади, где в центре, как символ тоталитарного прошлого, возвышался гранитный постамент, митинговали люди с алыми стягами. С кузова грузовичка выступал лысоватый человечек с воодушевленно-лживым личиком. Из шипящего динамика неслась позабытая революционная песня: "Мы наш, мы новый мир построим...". Под нее с хрустальным звоном молотили витрины буржуазных магазинов. Начиналась старая эпоха нового хаоса, разрухи и революционной целесообразности.

От уходящего солнца горят кумачом кремлевские купола и речная излучина. Тихие печальные коридоры державной власти. В одном из кабинетов нервничает Загоруйко:

— Теряем время. Сколько можно смотреть про Болванов? Не понимаю? Сами они там... болваны, что ли?

— Виктор Викторович, потерпите, — умоляет Вика. — Вопрос трудный. Решается судьба страны.

— Прекратите меня учить, — пыхает гений. — Кто вы такая? Пигалица, понимаешь! Безобразие! Судьба страны вот здесь!.. — больно хлопает себя по лбу. — И всего мира!.. И прекратите плакать!..

В это время дверь в кабинет открывается, на пороге — Ванюша и Любаша, глупо ухмыляющиеся. В их руках графин и стаканы.

— В чем дело? —настораживается Ник. — Водку нашли?

— Не, это вода, — отвечает Ваня. — Я ж побожился не пить проклятую.

— А что тогда?

— А это... никого нет. Нигде. Пусто!

— Ни души, — подтверждает женщина.

— Ни души, — переспрашивает журналист. — Следовало бы этого ожидать. Что будем делать?

И как бы ответом на этот вопрос раздается знакомый далекий гул, как при землетрясении — это гул победного марша.

Воздушный лайнер заправляется перед полетом. Пассажиры, они же сотрудники международного корпункта, а некоторые из них агенты ЦРУ, нервничают, глядя в иллюминаторы: вечерняя синь горизонта окрашивается кровавыми всполохами. По проходу между рядами торопится человек с военной выправкой и спутниковым телефоном:

— Вас, шеф!

— Кто? — руководитель затравленно смотрит на трубку. — Меня нет.

— Это агент SWN-JEL-2477.

— О, боги! Откуда?

— Из Кремля, сэр.

В одном из кремлевских кабинетов проистекал скверный скандал. Виктор Викторович Загоруйко решительно отказывался покидать пределы своей любимой страны.

— Никуда я не поеду! Лучше погибну вместе с родиной. Она у меня одна.

— Ну хорошо, — сказал на это Ник. — А кто ее спасать будет?

— Не знаю.

— А я знаю: ты, Виктор!

— А я не знаю, как ее спасать, — отрезал Загоруйко. — Все, счастливого вам пути.

— Тогда извини, — и классическим ударом в челюсть журналист отправляет химика в угол.

Ошеломленный ученый упал, ломая стулья. Женщины ахнули и попытались оказать ему помощь. Виктор Викторович отбивался от них и ныл в голос:

— Вот так, да? Такая, значит, у вас свобода слова: бить человека по зубам, — стянул с плеч замызганный рюкзачок, закопошился в нем. — Если и ЭТО разбили? Тогда я вообще не поеду в вашу страну свободы... свободы... — и неожиданно осекся на полуслове.

Впрочем, Виктора Викторовича не слушали. Подхватив ученого под белы ручки, его товарищи поспешили вон из кремлевского кабинета.

По столичным вечерним проспектам шествовали монументальные идолы. Народные толпы встречали их алыми стягами, песнями и плясками под гармонь. На площадях жгли костры, опрокидывали автомобили, громили магазины и казенные учреждения. Наступала ночь длинных ножей и битого оконного стекла.

... Великий Вождь стоял у пустого постамента и рябил свой чугунный лоб. Внизу штормило людское море, состоящее из бесноватой молодежи и пожилого праздничного народа. Неожиданно болван наклонился и двумя пальцами выхватил из толпы экзальтированного юнца. Массы притихли. Идол потащил визжащую жертву к облакам, затем спустил ее на замусоренную площадь. И погрозил пальцем:

— Не балуй! — и новым, более грациозным движением руки водрузил на постамент бабульку-божий-одуванчик с пионерским флажком в руке.

Площадь взорвалась воплями восторга и ликования. Воцарилась вакханалия неистового революционного настроения.

Здание аэропорта уже пылало очистительным пожаром новой революции. Те, кто не разделял нео-коммунистических взглядов, штурмовали самолеты. По бетонной полосе мчалось правительственное авто, где находились все участники исторических событий, включая и Загоруйко В.В. Воздушный лайнер со звездно-полосатой символикой выруливал на взлетную полосу. Автомобиль, не прекращая движение, нырнул под его брюхо. Через несколько томительных секунд грузовой люк самолета открылся и оттуда выпал канатный трап.

— Ой, мамочки, — ужаснулась Любаша. — Ни за что?

— А как же наша любовь до гроба? — закричал Ванюша.

— Вот он и есть наш гроб-то...

Авиалайнер и автомобиль пока шли с равной скоростью. Трап удобно и удачно болтался над машиной. За считанные секунды, проявляя чудеса ловкости и мужества, Загоруйко со товарищами забрались в самолет.

Между тем скорость увеличивалась. Застопорив педаль газа и руль, Ник, подобно агенту 007, совершил отчаянный прыжок — и благополучно. Вскарабкавшись по трапу в лайнер, уже отрывающийся от полосы, журналист попадает в объятия друзей. Но раздается крик шефа-руководителя:

— И этот с вами, господа!?

Как наваждение... по трапу забирался болван, малеванный позолоченным суриком и с приметной вмятиной во лбу.

— Даешь мировую революцию! — утверждал он, пользуясь общей оторопью.

— Это он, — закричала Николь. — которого я булыжником!

— Вижу, — спокойно проговорил Ник. И обратился к истукану. — У нас не подают, товарищ, — и легким движением руки отщелкнул зажим трапа.

Позолоченный идол рухнул в черную бездну небытия, а воздушный лайнер, искрящийся иллюминаторами и бортовыми огнями, набрав необходимую для дальнего перелета высоту, устремился к сияющим отрогам Млечного пути.

Город с высоты птичьего полета. Он шумен, многолюден, празднично-трудолюбив, контрастен. Пластается на берегу экологически чистого океана. На одном из травяных островков возвышается Статуя Свободы, встречающая путников мира поднятой рукой, где зажат факел, похожий на гигантское мороженое в вафельном стаканчике.

В пятизвездочный отель входили две экзотические фигуры, они неряшливо ели мороженое, громко говорили по-русски, хохотали по-американски и были одеты, как техасские ковбои. Их встречала милая, чрезвычайно взволнованная девушка:

— Ваня! Любаша! Виктор Викторович пропал!

— И тута покою нету, — в сердцах говорит "техаска".

— Он меня достал, — говорит "техасец". — И в раю ему не живется.

— Да помолчите вы, — не выдерживает Виктория такого критического отношения к любимому человеку.

— Надо Коленьке звонить, — решает Любаша. — И Николиньке.

— Уже. Сейчас будут, — слезы капают из влюбленных глаз. — Я только на минутку за этим... за чизбургером. А он ушел, и не предупредил. Разве так можно?

— Ой, и не говори, мужик — одно наказание, — признается Любаша. — Никакой полезной пользы от них, одни убытки.

— Поговори у меня, — супится Ванюша, — герла.

— Цыц у меня, бой! — и напяливает сомбреро по самые его ковбойские уши.

Тяжелое дыхание человека. Окропленное потом лицо. Ба! Да это же Загоруйко Виктор Викторович, ученый божьей милостью. Неуемный практик куда-то взбирается по шершавой бетонной поверхности. За его спиной все тот же замызганный рюкзачок. Что за новое дело удумал он, скромный герой начала ХХI века?

В прекрасном и удобном номере отеля с видом на океан суматоха и раздрызг. Все друзья господина Загоруйко заняты поиском ответа на вопрос: где он?

— Ну куда его понесло, негодника? — Спрашивает Любаша. — Все долляры на месте. А как тута без долляров?

— А может болваны уже явились, — шутит Николь, — не запылились.

Шутку не принимают и чертыхаются, вспоминая ужасы прошлого приключения. В это время журналист выходит на балкон, с него открывается великолепный вид на океан и на малахитовые островка в нем...

— Ну, конечно же! — торжествует Ник от неожиданного озарения. — Как я сразу не догадался!

— Что такое? — волнуются все.

— Вперед, за мной. Я знаю, где этот самородок!

Трудолюбивый рокот небольшого патрульного вертолетика. На борту два дежурных копа белый Боб и черный Сэм — проверяют вверенный им участок города.

— А вот и наша красотка, — улыбается Боб. — Hello, baby!

— О, fuck! — ругается Сэм. — Гляди, псих?

— Где крези?

— Вон... прячется еще, сукин сын!

— Наверное, русский?

На могучем плече Статуи Свободы, действительно, находился русский человек с рюкзачком на спине. Услышав, а после - увидев небесную махолет, отчаянный ученый тиснулся в щель памятника и принялся торопливо развязывать тесемки вещмешка.

— Бомба? — кричит Боб.

— Не похоже, но совсем плохой на голову, — кричит Сэм.

— Надо снять дурака!

— О'кей!

Вертолетик пытается приблизиться к памятнику, но что такое? Насыщенное газовое облако укрывает человека, затем окутывает всю Статую Свободы, и летательный аппарат с копами обволакивает, и быстроходный катер, разрезающий океанские волны, и людей в нем... И весь многомиллионный город... И весь бесконечно-вечный мир... Все Божье мироздание...

КОНЕЦ

Валяев Сергей
Россия, Москва, тел. 357-22-96

* Данный сценарий зарегистрирован в Hollivood SE-R N 260626 12 07 5199

.

copyright 1999-2002 by «ЕЖЕ» || CAM, homer, shilov || hosted by PHPClub.ru

 
teneta :: голосование
Как вы оцениваете эту работу? Не скажу
1 2-неуд. 3-уд. 4-хор. 5-отл. 6 7
Знали ли вы раньше этого автора? Не скажу
Нет Помню имя Читал(а) Читал(а), нравилось
|| Посмотреть результат, не голосуя
teneta :: обсуждение




Отклик Пародия Рецензия
|| Отклики

Счетчик установлен 1 октября 2000 - Can't open count file