Rambler's Top100

вгик2ооо -- непоставленные кино- и телесценарии, заявки, либретто, этюды, учебные и курсовые работы

Сазанович Елена

ВСЕ ДУРНОЕ В НОЧИ

психологический детектив

(Роман впервые опубликован в литературном журнале "Юность" (1996 г., № 4, 5, 6). В этом же году вышел отдельной книгой под названием "Смертоносная чаша" (серия "Современный российский детектив", издательство "Локид", Москва)

ПРОДОЛЖЕНИЕ
начало см. здесь

...Стас жил в центре города, в одном из самых привилегированных районов. Я толком не знал, где работает его отец, но, судя по району, он был не самым последним лицом в городе и наверняка входил в высшие круги. Я в высшие круги не входил, поэтому не имел возможности ехать к нему на "вольво", как, впрочем, и на "жигулях". Я предпочитал городское метро, хотя когда-то и был популярным артистом. Но только артистом, не более.

В душный, пыльный вагон набилась масса людей, спешащих по своим делам. Я вглядывался в хмурые, печальные лица, и мне становилось неловко. Мне некуда было спешить, но в глубине души я им чуточку завидовал. Они думали о вещах конкретных, важных для них и не представляющих для меня никакой ценности. Я вообще всегда жил как бы со стороны. Со стороны наблюдал жизнь, людей и мир, казавшийся мне чужим, далеким. Нет, я не брезговал этим миром. Я просто боялся его. Боялся толпы, длинных очередей, визга тормозов. Мне хотелось думать о других, нематериальных вещах. И не потому, что я был сентиментальным, возвышенным парнем с отрешенным взором, нет. Просто материальные вещи, как и материальный мир, меня пугали. Создавали массу проблем, от которых мне хотелось поскорее скрыться. И думать...

Например, об осени. Осень не создавала проблем. Осенью хотелось думать. Осенью проще всего думать о вечном и подводить итоги прожитого. Осень сама по себе длится вечно. И сама по себе — какой-то итог. Пожалуй, это самая долгая пора года. Во всяком случае, в нашей стране. Зиму просто пережидаешь. Весной живешь надеждами. Летом довольствуешься теплом. А осенью — ни тепла, ни надежд. Просто хочется много-много думать. И, видимо, не случайно я попал в клуб именно мрачным сентябрем. В этот мрачный сентябрь я и любовь свою встретил. Осень подарила мне ее как бы в знак благодарности за хорошее к ней отношение. И как напоминание, что эта любовь может стать самой последней...

С такими не самыми веселыми мыслями я искал дом Борщевских. Он находился в центре города, но это был уже иной центр. Не пыльный, захламленный, заезженный, задерганный центр — этот находился чуть в стороне, красно-кирпичные негромоздкие дома скрывались в саду. Здесь не мелькали машины, не толпились прохожие. Это было очень удачное место, чтобы жить, с радостью возвращаться домой после суеты прожитого дня, чтобы по-настоящему сознавать: мой дом — моя крепость. И крепость эта здесь выглядела особенно неприступной.

В одну из этих крепостей я и заглянул. В просторном уютном холле, заставленном вазонами с пышной зеленью, сидела не менее пышная вахтерша. Она была румяна, добродушна и удачно гармонировала с пирожком, лежащим перед ней на столе. От пирожка исходил такой дивный запах, что я невольно сглотнул слюну. Вахтерша не удивилась моему визиту в столь ранний час. Но, соблюдая все меры осторожности и безопасности, не пустила меня дальше своего стола и прежде любезно позвонила отцу Стаса. Затаив дыхание, я ждал, захочет ли он меня принять. Я бы ничуть не обиделся в случае отказа.

Поскольку я представился другом Стаса, это подействовало, и через некоторое время я уже поднимался в бесшумном зеркальном лифте, толком не зная, о чем буду говорить с родными убитого. Я боялся этого разговора, ведь никто еще не придумал слов утешения.

Отца Стаса я представлял каким угодно, но непременно солидным мужчиной. И не ожидал увидеть его таким. И даже, грешным делом, подумал, что это домработник.

— Мне бы... Если это возможно... Я бы хотел поговорить с Виктором Михайловичем Борщевским, — виноватым голосом промямлил я, хотя ни в чем не был виноват. Впрочем, на сегодняшний день для родных Стаса все живые были виновны.

— Это я, — ответил пожилой мужчина.

Передо мной стоял маленький толстенький человечек с полысевшей головой и совершенно седыми висками. Я подозревал, что глубокая седина проступила совсем недавно. У него были довольно крупные черты лица, даже грубые, и он абсолютно не был похож на утонченного красавца Стаса, который постоянно излучал какой-то нездешний свет.

— Проходите, молодой человек, — тихим голосом произнес он и толстой рукой указал на комнату.

Сам он пошел впереди, семеня стоптанными домашними тапочками. Он шел, сгорбившись, втянув голову в плечи. Казалось, он с трудом передвигает ноги, и мне стало искренне жаль этого поникшего человека, который в один день потерял все, потому что никакая власть, никакие деньги и никакие связи уже не вернут ему сына. Не исключено, что только в эти дни он понял, насколько пуста жизнь и насколько глупо в ней гоняться за вещами, не способными спасти от настоящего горя.

Мы сели в мягкие плюшевые кресла. За окном нависало темное небо, и в комнате было довольно темно. Но не только из-за погоды — жалюзи неплотно прикрывали окна, создавая впечатление замкнутого пространства, в которое добровольно заключил себя отец Стаса Борщевского. Лишь огоньки в горящем камине немного оживляли интерьер. Камин был небольшой, встроенный в стену, а дымоход опускался над очагом шатровым навесом. В квартире не было излишеств, на какие так падок господин Толмачевский. Да и сама комната выглядела достаточно просто, хотя и стильно.

Я чувствовал, что этот камин не просто архитектурный изыск — это символ семьи, наверняка собиравшейся возле него и в праздники, и в будни. Семьи, которая уже распалась.

Я считал, что время для камина не пришло. Осень еще не дохнула пронзительным холодом. Напротив, она всячески старалась примириться с летом, изредка одаривая нас теплыми днями. Но, видно, отцу Стаса было холодно: он кутался в бежевый шерстяной плед и грелся у камина. А на столике стояла бутылка коньяка, уже наполовину выпитая. И никакой закуски. Я осознавал, как велико горе этого человека. И довольно жестоко, что я непрошеным гостем явился в этот дом, чтобы ворошить прошлое. Но отступать я не имел права, потому что под угрозой была жизнь еще одного человека, очень близкого мне и дорогого.

Отец Стаса кивнул на бутылку, молча приглашая выпить с ним. Мне не хотелось пить: предстоял трудный день, и ясная голова была очень кстати. Но отказать этому несчастному человеку я тоже не мог. Он разлил коньяк в хрустальные рюмки, и я залпом выпил, сразу же почувствовав обжигающее тепло. Мы не проронили ни единого слова. Мы оба знали, за кого пьем.

— Я очень извиняюсь, — вновь виноватым тоном начал я, — очень, но мне необходимо было с вами поговорить, чтобы...

— Не надо, — перебил мою бессвязную речь Борщевский. — Не надо чувствовать себя виноватым. Вы его друг. Отныне все друзья Стаса для меня родные. Боже, — не выдержал он, закрыв лицо руками. — Боже, это я во всем виноват. Я прожил не так... И это наказание... Но почему... Почему мой мальчик?..

Я не знал, что ответить. К тому же я не был другом Стаса, это слишком громко сказано. И все же к этому парню я сразу почувствовал симпатию, хотя и ревновал к Васе. Стас же, похоже, что-то подобное испытывал ко мне. Нас связывали странные, незримые биополя. И не зря ведь именно мне он хотел довериться перед самой смертью. Возможно, попросить помощи. Теперь я обязан ему помочь. Оказывается, друзьями иногда становятся даже после смерти. Чего только не придумает эта жизнь!

— У вас был очень умный, красивый сын, — тихо сказал я. — Вы им всегда можете гордиться.

Отец Стаса с благодарностью посмотрел на меня и еще плотнее укутался в бежевый плед.

— Да, он был прекрасный мальчик, — сглотнув ком, начал он. — Он совсем не был похож на меня. Чистый, совестливый, какой-то неправдоподобно красивый. Он удивительно походил на свою мать. Она... Она была замечательной женщиной. И Стас долго не мог примириться с ее смертью.

Знаете, она была... Какой-то особенно одухотворенной, словно на нее с неба снисходило божественное. Она обожала искусство, музыку. Я мало в этом смыслил и тем более — интересовался. Знаете, как бывает: мало времени, нет желания, жизнь делового человека, который уже не может остановиться и задуматься. Ведь мир совсем другой... Да... Именно она научила Стасика любить прекрасное. И природа или Бог, как хотите, как бы в отместку мне наделили сына такими же утонченными чертами лица и характером, как и у его матери. Я не уверен, нужно ли вам это знать. Видимо, вы недавний друг Стаса. Я прежде не встречал вас в своем доме. — Он вопросительно на меня посмотрел.

— Мы с ним познакомились в клубе. — Я не мог произнести "самоубийц" и тут же добавил: — Но стали добрыми приятелями и участвовали в одном спектакле...

Я запнулся. Мне стало чертовски неловко. Идиот! Такие друзья Стаса не очень-то порадуют его отца, ведь именно на сцене и произошло убийство. И к этому мы все могли быть причастны. Но, к моему удивлению, его реакция была совершенно другой.

— Бедный мальчик. — Он с искренней жалостью посмотрел на меня. — И вы тоже... Господи! Ведь и я приложил руку к созданию этого чудовищного клуба. Я выступил на конференции врачей-психотерапевтов в его защиту. Знаете...

Виктор Михайлович тяжело поднялся с кресла, отбросив плед в сторону, и засеменил к аквариуму в углу комнаты, которого я поначалу и не заметил. Он имел довольно сложное техническое обустройство: и микрокомпрессор, обогащающий воду воздухом, и специальные осветители, и фильтр для очистки воды. Но все это почему-то не работало, вода в аквариуме была мутной. Никто ее не менял, и в ней плавали прогнившие водоросли и одна-единственная рыбка.

Отец Стаса постучал пальцем по толстому стеклу и медленно повернул ко мне голову.

— Моя жена... Она очень увлекалась этим. Она вообще любила все живое и не раз говорила, что китайцы умеют наслаждаться этим живым. Они разводили рыбок в каменных водоемах еще в десятом веке до нашей эры, считая, что это не просто красиво и эстетично, но и благотворно действует на психику. Успокаивает, лечит. И моя жена... О, каких только рыбок здесь не было! И леопардовые рерио, и кардиналы, и барбусы. Она даже умудрилась вырастить в аквариуме кувшинку. Знаете, такого ярко-желточного цвета... Моя жена... Она все время от чего-то спасалась... Знаете, мать Стаса покончила с собой.

Его тихие слова об аквариумных рыбках, о желтой кувшинке на меня подействовали гипнотически. И последняя фраза на их фоне прозвучала как выстрел. "...мать Стаса покончила с собой". От неожиданности я вздрогнул.

— Да, мать Стаса и моя жена покончила с собой, — как-то очень внятно, словно убеждая самого себя, повторил он. — Она не спаслась. Ее не спасли золотые рыбки и желтые кувшинки. Китайская философия — ложь. Она приемлема только в Китае. У нас иной климат. И нас ничто не может спасти...

Я молчал. Я знал, что этому человеку нужно выговориться, хотя плохо понимал, о чем он говорит. Возможно, он и сам это плохо понимал.

Виктор Михайлович вновь зашаркал стоптанными тапочками и сел на свое прежнее место, укутавшись бежевым пледом. И, уже не приглашая меня, залпом выпил рюмку коньяка. Его глаза, какого-то непонятного серо-зеленого цвета, так непохожие на голубые глаза сына, заблестели.

— Она не спаслась, — прохрипел он. — Она была неземной женщиной. Такие, оторвавшись от земли, уже не возвращаются на землю. И я как бы в знак памяти... Я очень любил ее... Она сумела мне дать то, чего никакая власть, никакие деньги не смогли. И я подумал... Что этот клуб поможет многим несчастным. Я не предполагал, что собственными руками рою сыну могилу. Я поддержал этот клуб с таким пошлым названием...

Кое-что начало проясняться. Значит, отец Стаса много знал о "КОСА", о ее структуре, уставе, законах и владельцах. Но Стас, видимо, узнал гораздо больше. Он задел за живой, какой-то тайный механизм. И за это его убрали. Своих догадок я решил не высказывать вслух. Пока это были всего лишь догадки.

— Ради Бога, Ник, так вы назвались? Ради Бога, уходите оттуда! Это не принесет вам счастья. А я, в свою очередь, приложу все усилия, чтобы закрыть это грязное заведение. И видите, как получается, теперь я уже закрою "КОСА", отдавая дань памяти сыну. Судьба словно издевается надо мной!

— Вы считаете деятельность клуба в чем-то подозрительной? Не внушающей доверия? Может быть, даже противозаконной?

Он искренне удивился.

— Подозрительной? Что вы! Это официальное заведение. И его цель действительно благородна. Таких клубов за границей множество. Я в них бывал. Конечно, только ради ознакомления с деятельностью. Но... Но я говорю про другое. Я считаю, что морально... С моральной точки зрения, он не имеет права на существование. Поймите, люди уходят из жизни поодиночке. И это не должно превращаться в массовое зрелище. Это очень личное. К тому же руководство клуба в итоге несет ответственность за жизнь каждого. А в случае самоубийства никто никогда не должен нести ответственности. Это, повторюсь, очень индивидуальное, личное дело каждого. Иначе самоубийство уже превращается в нечто общественное. К нему начинают быть причастны многие лица... Вы согласны?

Я был полностью согласен с Борщевским-старшим. Но он, возможно, не знал о незаконных действиях "КОСА", почему следующий вопрос становился для меня крайне важным. Я собрался с духом, чтобы его задать.

— Виктор Михайлович, — начал я, глубоко затягиваясь сигаретой, — вы знаете, что в убийстве вашего сына подозревают одну девушку. Скажите — вы ведь должны знать ее, — она могла убить вашего Стаса?

Я ожидал самого худшего, зная, что в стрессовом состоянии человек способен обвинить любого. Но вновь, к счастью, мои мрачные прогнозы не оправдались — Борщевский отрицательно покачал головой и категорически заявил:

— Я никогда не верил в виновность Василисы Вороновой. Никогда. Это прекрасная девушка. И они были прекрасной парой. Если бы вы видели их на сцене! Их дуэт покорил не одну страну. Сколько изящества, грации, чистоты! Нет, только не Василиса. Только не она. И я всеми силами пытаюсь помочь ей. Освободить из тюрьмы. Я знаю, что в клубе она появилась по вине Стаса, но убить она не могла. Она любила его настолько, что готова была сама уйти из жизни.

Я благодарен ей за любовь к сыну и во имя этой любви сделаю все, чтобы в самое ближайшее время вызволить ее, хотя бы до суда. А за это время, я уверен, найдут настоящего убийцу. — Последние слова он произнес твердым, непоколебимым тоном. И я впервые почувствовал, что этот человек может иметь власть над людьми, влиять на их судьбы. Его заявление вселило в меня надежду.

— Знаете, Виктор Михайлович, мне очень нравился ваш сын. Поэтому я лично взялся за это дело, хотя меня никто не уполномочивал. К тому же мне далеко не безразлична судьба девушки, я не хочу, чтобы пострадал еще один близкий мне человек, поэтому я не без оснований надеюсь на вашу помощь.

— Я к вашим услугам, Ник. Но не представляю, что еще могу сделать, кроме того, чтобы воспользоваться своими связями.

— Я просто хотел узнать... Скажите, почему Стас все-таки бросил Василису?

Он нахмурился и тяжело вздохнул. Видно, ему были неприятны эти воспоминания, но он пересилил себя.

— Знаете, есть вещи, о которых никогда не хочется говорить. Особенно теперь, когда мой мальчик мертв...

Я решил облегчить ответ.

— Я знаю про эту историю, случившуюся четыре года назад.

Борщевский с удивлением взглянул на меня и тут же вновь отвел взгляд.

— Да, я тогда поступил не самым благородным образом. Но поймите, это был мой сын! И любой любящий отец поступил бы на моем месте так же. После смерти жены у меня ничего не осталось. И никого. Только мой любимый мальчик. Такой красивый, такой возвышенный! Так не похожий на меня и так похожий на мою любимую жену... И я даже представить не мог, что Стасик будет сидеть в тюрьме. Нет, только не это! Но теперь... Я многое передумал за это время и постепенно пришел к выводу, что, возможно, именно такой и должна была быть судьба сына. Возможно, это был его крест, а я всеми силами постарался отвести от него этот крест и в итоге подставил под пулю.

Возможно, если бы он по закону отсидел за решеткой, то до сих пор остался бы жить, а ведь это самое главное. Вот видите, нельзя бороться с судьбой. Нельзя подменить судьбу. Она этого не прощает. А я фактически его судьбу взвалил на другого. И кто-то за Стаса все это время отсидел за решеткой. Теперь я наказан за это.

Виктор Михайлович закрыл лицо толстыми, далеко не аристократическими руками, и мне стало его нестерпимо жаль. Я понимал, что этот человек искренне раскаивается, хотя уже поздно...

— Скажите, тот парень, что отбывал срок за Стаса... Он был по профессии скульптор?

— Да, кажется. — Отец Стаса махнул рукой. — Какое это имеет значение?

— Но все же... Пожалуйста! Пожалуйста, скажите, ради какой женщины Стас бросил Василису? Это очень важно. Кто она? Кто? Как ее зовут? Как она выглядит? Что-нибудь, ради Бога...

— Вы знаете, Ник, мой сын не очень любил распространяться на такие интимные темы. И в этом он, безусловно, был прав. Даже с отцом не всегда следует говорить о любви. Стас всегда был особенно щепетилен в этом, а после того инцидента он вообще ушел в себя, стал предельно скрытен. Да, я почувствовал, что сын в кого-то страстно влюблен. Но к чему из этого было делать такую глубокую тайну? Зачем? Но потом...

Потом я догадался, почему он все время молчит, плохо спит по ночам. Его постоянно мучали кошмары. Безусловно, он страдал из-за этого скульптора, который по его вине сидел в тюрьме. Я вам скажу, Стас был очень совестливым мальчиком. И к тому же очень слабым. У него не было сил бороться даже с собой. Он все время как бы плыл по течению, и это течение зачастую указывал ему я. После того случая он еще больше отдалился от меня. Мне даже показалось, я стал ему неприятен, самим своим видом напоминая о несправедливости мира и о его слабости. Он не мог бороться с несправедливостью мира. Он не мог бороться со мной. И от этого еще больше мучился. Его как бы раздирали противоречия. Он воспитан на прекрасной русской литературе, поэзии, музыке. И он знал, что такое правда и совесть. Но, как любой русский человек, он не всегда мог противостоять неправде и бесчестию. Он стал раздражителен, все чаще без всякого повода ругался со мной и однажды в порыве злости выкрикнул что-то вроде: "Знаешь, отец, я еще хуже, чем ты думаешь. И чем думают все. Я люблю эту женщину, которую обидел. Это преступление нас свело окончательно..." Он побледнел, его губы дрожали. Я не помню точно его слов, но основной смысл...

И тогда я понял, что он любит именно жену скульптора. Судьба словно смеялась над ним. Он мучился, что по его вине человек оказался за решеткой, а он в это время развлекается с его женой. Эта страсть была сильнее его совести, сильнее его самого. Может, эта порочная страсть и загубила моего сына.

— И эту женщину звали... Анна? Нюта? Нюра?

Борщевский вновь с удивлением посмотрел на меня и со всей силой сжал свои толстые пальцы.

— Пожалуй, пожалуй, Ник. Я слышал, что по телефону он называл это имя... Ласково так... Нюта... Пожалуй...

О Боже! Час от часу не легче. О Боже, мой друг Вано! Мой славный, добродушный приятель. Чуть-чуть нелепый и чуть-чуть наивный. Который носит пальто под пояс и остроносые ботинки на каблуке. Милый, добрый Вано! Анна — его бывшая жена. А Стас, когда-то отнявший у него свободу, дом, женщину, Стас Борщевский повинен в его желании умереть. И, конечно, Вано тщательно планировал это убийство, этот чудовищный самосуд над мальчишкой, загубившим его жизнь и при этом запутавшимся в жизни собственной. Имел ли право Вано на такое хладнокровное убийство? На такой хладнокровный расчет? Но Вано убил не только Стаса. Одним махом он убил и нашу дружбу, в которую я по своей артистической наивности и дурости так верил. Он ловко обвел меня вокруг пальца вчера вечером, притворившись, что не знаком с Анной. Она же так умело подыграла ему, женщина, которой так противна ложь. Каким же я был идиотом!

Звенья наконец складываются в одну цепочку. Вано и Анна, несомненно, заодно, и я почти уверен, что случилось в тот вечер: Вано, воспользовавшись ситуацией, вернулся, так и не дойдя до сцены, а Анна по его знаку подсыпала яд. И все же... Все же кое-что так и не сходилось. Почему же тогда Вано сам натолкнул меня на мысль об этой женщине, его бывшей жене, если они играли дуэтом? Зачем?

В глубине души мне так не хотелось, чтобы Вано был убийцей, и я, как маститый писатель-детективист, стал перетасовывать версии. И придумал еще одну, новую историю. Вполне возможно, когда Вано вернулся, пройдя мимо целующихся нас с Васей, он тут же заметил свою бывшую жену и поначалу решил не выдавать ее, питая к ней еще самые теплые чувства. К тому же он был рад смерти своего злейшего врага, Стаса Борщевского. Но потом... Потом, узнав, что Анна — любовница Толмачевского, Вано решил ей отомстить и заложил ее, как бы моими руками уличая в причастности к преступлению. Что ж, это больше походило на правду.

— А потом, — услышал я словно издалека голос старшего Борщевского и от неожиданности вздрогнул, очнувшись от своих догадок и предположений. — А потом, Ник, эта женщина бросила Стаса. Она, видимо, просто играла с ним. Мальчик был на грани отчаяния, и я уговорил его уехать за границу. Там по контракту работал известный танцевальный коллектив, и я устроил так, чтобы Стас не догадался, что работа, которую ему предложили, — моих рук дело. Я убедил мальчика, что его ждет блестящее будущее. Выбора у него не было. Стас, как и его мать, был склонен к самоубийству, я очень боялся за него и сделал все, чтобы уберечь его от непоправимой ошибки. Тогда он выбрал жизнь. И уехал...

Там он и познакомился с милой, приятной девушкой Василисой. Он писал мне из Вены, что влюблен. Я ездил к ним, наблюдал их на сцене, искренне радовался. Мне казалось, мой сын вновь ожил, оправился от удара, и все самое страшное позади. Я ошибался... Они пробыли там полтора — два года. А когда вернулись... За границей я видел оживленного, веселого мальчика. Василиса сумела вдохнуть в него жизнь. Но по возвращении... Постепенно все стало рушиться. Они с Васей жили в ее квартирке. Но я уже все чаще видел его дома опечаленным, раздраженным, угрюмым.

И вот... В один день все полетело к черту. Не знаю, случайно или нет, но он вновь повстречал эту женщину. Вы говорите, Анна? И в одночасье именно из-за нее бросил Василису. Чего только я не говорил ему! Как ни убеждал! Я знал, чувствовал, что эта женщина погубит его. Но он слушал только свое сердце. А сердце — не всегда хороший советчик. Иногда и оно ошибается. И все покатилось к черту! Абсолютно все!

Эта женщина бросила его и куда-то скрылась. Я знаю, он очень долго искал ее и, видимо, отчаявшись, пришел в клуб. Он не хотел больше жить. Но кто-то опередил его и в этом желании. О Боже, я до сих пор не могу в это поверить. Какой-то дурной сон...

Я слушал убитого горем немолодого человека, и передо мной вырисовывалась довольно внятная картина. Анна, Анна. И еще раз — Анна. Это ее искал он в клубе. Я, впервые увидев его, сразу понял: он кого-то ищет, его взгляд неустанно бегал по лицам, был неспокоен. Но, пожалуй, отец Стаса не во всем прав. Стас явился в "КОСА" не за смертью. Он хотел найти Анну. Видимо, каким-то образом он узнал про ее связь с Толмачевским. Вот почему управляющий и не хотел, чтобы Анна показывалась в "КОСА". Он не желал афишировать свою связь с ней. Стас наверняка что-то подозревал.

Возможно, преступление тщательно планировалось заранее. И с нашей помощью они решили убрать парня. Не случайно они привели его к нашему столику, хотя Стас состоял в клубе совсем недавно. Они хотели, чтобы именно Вася играла в паре со Стасом. Что ж, умно придумано. Бывшие любовники. Толмачевский в курсе, что у Васи дома есть цианид. Все подозрения неизбежно падут на нее. А об отношениях Толмачевский — Анна — Стас вообще никому неизвестно. Тогда какая роль в этом спектакле отведена Вано? Этого я пока не знал, но мне снова казалось, что Вано в этом спектакле оказался случайно и молчал только потому, что до сих пор любил свою бывшую жену Анну.

Я поднялся и подошел к большому аквариуму. Мутная вода, прогнившие водоросли. Я постучал по нему пальцем. И рыбка, похожая на сома, медленно всплыла наверх. Видно было невооруженным взглядом, что она на грани смерти. Единственное живое существо в этом мертвом доме. Тот старик с седыми висками, кутающийся в бежевый плед и тщетно пытающийся согреть ноги перед камином, тоже мертв, потому что живые не могут жить только прошлым. Настоящего же для отца Стаса я не представлял.

— Скажите, Виктор Михайлович, — вновь обратился я к нему. — Как вел себя Стас накануне убийства? Может быть, кто-то звонил ему? Угрожал?

Борщевский неопределенно пожал плечами.

— Я не знаю. Он не говорил мне про звонки, но в последнее время был особенно взволнован. Пожалуй, сильнее обычного. Последние дни он весь был буквально на нервах. А в последний день... Он, такой эстет, чистюля, забыл даже о своей опрятности. Помню, он позвонил своему давнему товарищу, мы жили когда-то с ним по соседству... Когда еще была моя жена... Лядов его фамилия. По-моему, он хотел сообщить ему что-то важное. Но что, не имею понятия. И не знаю, сообщил ли. Лядов приехал. Но был не очень-то доволен, все время хмурился, и мой впечатлительный сын мог замкнуться, увидев Вову таким, и ничего не сказать.

— Они с Лядовым были так близки и так доверяли друг другу, что Стас первым делом позвонил ему, когда возникли большие проблемы?

— Дело не в этом. Просто Вова... Он старше Стасика. И Стасик с детства привык прислушиваться к его советам. А когда случилось... Ну, несчастный случай с этим скульптором... Вова морально помог ему. Поддержал, что ли. Хотя многие тогда отвернулись от нашей семьи. Люди не любят неприятностей. Особенно такого рода. Мой сын всегда был благодарен Лядову, и вполне естественно, что в трудную минуту он позвонил именно ему. Но тот... Я знаю, он стал известным артистом, ему, видимо, было не до моего мальчика.

Борщевский-старший абсолютно подтвердил слова Лядова, но про звонки мне так ничего и не удалось выяснить. И теперь на первый план выдвигалась фигура моего приятеля Вано.

Мне было бессмысленно оставаться в этом доме дальше, но я понимал, уйти вот так сразу — некрасиво, нетактично. Я чувствовал себя пиявкой, которая, высосав все, что могла, торопится уползти за новой добычей. С другой стороны, я понимал необходимость такого поведения: убийца по-прежнему разгуливает на свободе, и дорога каждая минута. Впрочем, каждая минута была на счету и у преступника — мы с ним как бы соревновались в правильном расчете времени.

Я протянул руку Борщевскому-старшему. Его ладонь была влажной и вялой, но он нашел силы крепко пожать мне руку.

— Спасибо вам, Виктор Михайлович, — дрогнувшим голосом произнес я. Чем я еще мог его утешить? Этого одинокого человека, потратившего свою жизнь на погоню за властью, богатством и в итоге оказавшегося ни с чем. Разве что пониманием, что богатство и власть — это ничто по сравнению с жизнью близких.

— Может быть, я еще чем-нибудь могу быть вам полезным? — охрипшим голосом спросил он.

Чем? Если бы я это знал.

— Знаете, Виктор Михайлович. Я вас попрошу только об одной вещи. Мне во что бы то ни стало нужно убедиться, что именно Анна была возлюбленной вашего сына. Поэтому, если возможно, просмотрите, пожалуйста, его записи, бумаги, письма. Может быть, это нам с вами поможет.

Отец Стаса глубоко вздохнул.

— Мне только и остается теперь, что прикасаться к личным вещам моего бедного мальчика. Этим пока и живу. После его смерти я словно пытаюсь возродить его прошлую жизнь. Я часами разглядываю фотографии. Читаю письма к матери, друзьям. Но, боюсь, ничем вас обрадовать не смогу. Имя Анны ни разу не упоминается в его бумагах, впрочем, как и любое другое не знакомое мне имя. Как бы ни был скрытен Стасик, но его жизнь все-таки проходила на моих глазах. И я знал фактически всех его приятелей и подруг. Но это имя... Единственное, в чем я уверен, — он был страстно, до болезни, до какой-то навязчивой идеи влюблен в эту женщину. И был готов ради нее на все. Все сделать. И все отдать. Даже самую дорогую вещь, оставшуюся в доме после его матери...

Я уже направлялся к выходу, но при последних словах резко остановился, вопросительно взглянув на Борщевского.

— Да, — продолжал он, — мы даже очень сильно повздорили по этому поводу. Я, помню, не выдержал и закричал на Стаса. И чуть его не ударил. Слава Богу, этого не произошло. Я бы себе этого никогда не простил. Но он не имел права дарить ей эту вещь. Она была реликвией нашего дома. Его символом, что ли. Она была частью моей жены, его матери...

— Но что это, Виктор Михайлович?! — нетерпеливо воскликнул я. — Ради Бога, скажите скорее, что!

— Что? — растерянно переспросил он. — Да этого в двух словах и не объяснишь. На первый взгляд — это обычное перо, которым пользовались при письме в прошлом веке. Но это не совсем так. Мало того, что оно было сделано из червленого серебра высшей пробы, это перо принадлежало известному декабристу Якушкину. Поэтому дело не в ценности дорогого металла — дело в истории, нашей, русской истории, которую так почитала мать Стаса. Она не принадлежала известному роду, ее предки не были дворянами. Но один из ее предков по линии матери служил кучером в доме Якушкиных, и это перо каким-то странным образом попало к нему. Возможно, семья разорилась. И, знаете, как в этих случаях бывает, многие мелкие вещи попадали к слугам.

Эта вещица стоит целого состояния! Она уникальна в своем роде: на пере выгравированы известные слова, принадлежащие декабристу, о том, что смешон человек, который упал, но еще смешнее тот, который корчит гримасы от ушиба. Вы представляете? Тончайшая ювелирная работа! И этот афоризм возможно прочесть лишь через лупу. Вот так-то, Ник. Этим пером писал один из интеллигентнейших представителей той эпохи. Свободолюбец, бунтарь и писатель! Блестящие люди жили тогда! И дух этих людей как бы поселился в нашем доме, осенив мою жену и в некотором роде — сына. Я же, сами понимаете, всего лишь бизнесмен и политик, для которого свобода и честь приравниваются к количеству зеленых бумажек. Вот, Ник.

— Не надо так, Виктор Михайлович. Вы жили с прекрасной женщиной. У вас был прекрасный сын. Немногие из вашего круга могут похвастаться этим. Гораздо страшнее, если бы вашей женой стала глупенькая секс-модель, а сын вырос всего лишь директором ресторана или рекламировал унитазы за пару тысяч этих самых зелененьких. Вот тогда можно было бы искренне пожалеть и вас и нашу эпоху.

— Спасибо вам, Ник. Вы единственный, кому я искренне рад после смерти сына. И все же я о другом. Если вас, конечно, интересует.

— Меня интересует все, что касается Стаса. И я очень хочу отомстить за него.

— Благодарю вас. Так вот, это перо стоит целого состояния. Будучи за границей, Стас как-то упомянул про него, и ему предлагали огромные деньги, перед которыми и моя власть, и мои деньги — полное ничто. Но у Стаса даже мысли не возникало продать его: он знал, насколько мать дорожила этой реликвией. И только когда появилась эта женщина... Он мне сказал, что не пожалеет ради нее даже самой ценной вещи. Фактически не пожалеет памяти матери, лишь бы эта Анна была с ним. Вот тогда я первый раз поднял на сына руку. Но, слава Богу, не ударил его, хотя и осознал, насколько бессилен перед этой роковой страстью. Я не мог остановить его...

Этот рассказ Борщевского-старшего заставил меня призадуматься. Многие вещи совпадали. Ценная фигурка Афродиты у Васи. Ценное серебряное перо у Стаса. Нет, это не может быть простым совпадением. Никак не может.

— Вы не могли бы мне показать это перо? — попросил я.

— Да, конечно. Хотя оно вас вряд ли удивит с первого взгляда. Перо как перо. Но если подумать, что оно служило великим людям прошлого века... Впрочем, это надо чувствовать. Я только теперь понимаю эту неуловимую нить истории, которую чутко улавливала моя жена. И, пожалуй, сын. Они умели ценить прекрасное. И, наверно, им трудно было смириться с сегодняшним днем, как легко смирился я. Идеи, духовность — это доступно не каждому. И, вы правы, только не тем, кто, набив карманы зелеными, рекламирует унитазы...

Борщевский зашаркал своими стоптанными тапочками в соседнюю комнату, и не успел я по привычке задуматься, как услышал страшный крик. И бросился следом.

Он стоял посреди комнаты, как-то неестественно сгорбившись, лицо совершенно белое, и в трясущихся руках держал открытую шкатулку. Она была пуста.

— Господи, он не мог так поступить. Нет, не мог... Мой любимый сын. Мой мальчик. Зачем он это сделал?.. Зачем?..

Мне на минуту показалось, что у Виктора Михайловича помутился рассудок, но я ошибся. Он вдруг резко переменился и поднял на меня тяжелый взгляд. Тогда я понял, что этот человек еще не сломлен.

— Вы найдете эту женщину, Ник. Вы ее найдете, — утвердительно, почти приказывая, проговорил он. — И запомните, я целиком в вашем распоряжении.

И, резко повернувшись и даже не попрощавшись, он скрылся в другой комнате. Мне ничего не оставалось, как молча уйти.

Выскочив на улицу, я сразу же попал под сильный ливень. Он хлестал меня по лицу, рукам, но я не чувствовал холода. Напротив, холодный душ был очень кстати. Я, не укрываясь от дождя, выбежал на широкий проспект и утонул в визге машин и суете прохожих. Но я не замечал шума, он даже не раздражал меня.

Я словно оглох на время и быстро шел против ветра, против дождя, пытаясь осмыслить происходящее. В голове у меня вертелись слова великого декабриста: смешон человек, который упал, еще смешнее тот, кто корчит гримасы от ушиба. Великолепная фраза! Все мы хотя бы раз в жизни падаем. Главное — с каким лицом поднимаемся. Отец Стаса совершил в жизни много ошибок. Возможно, непростительных и непоправимых. Но я его легко мог понять. Для меня главное в жизни — результат, в данном случае — пусть позднее, но сознание, что ты ошибался. Отец Стаса заплатил за все. Слишком дорогой ценой. Но главное — он понял другие ценности жизни. Теперь почти мертвец, но это лучше, чем оставаться живым негодяем.

Сегодня я многое узнал. Правда, от этого мне не стало легче. Напротив, картина преступления все больше загромождалась, словно кто-то специально подкидывал все новые факты, чтобы я в них окончательно захлебнулся. Излишество фактов никогда не приводит к ясности. Какие из них важны, какие нет — я не знал.

Но сегодня я стал подозревать, что благотворительность "КОСА" не такая уж безвозмездная. Два члена клуба имели ценные вещи в своем доме. Один из них — мертв. Второй — в тюрьме. Теперь необходимо узнать, что имели остальные посетители "КОСА", и первым делом те, кто уже покинул этот мир якобы по доброй воле. Для этого следовало раздобыть список самоубийц и перепроверить их. Мне жутко хотелось поделиться с кем-нибудь важной информацией, но, к сожалению, было не с кем. Я уже не мог доверять своему другу Вано, поскольку пока был не в состоянии до конца выяснить его роль в этом спектакле. Поэтому я решил идти напролом — открыть ему все карты и посмотреть на реакцию. Ничего умнее я придумать не мог.

Из головы же не шло то, как Вано помогал следствию. Зачем? К примеру, ведь именно он высказал мысль о том, что в вине могут быть наркотические вещества, действующие на психику и в итоге приводящие к самоубийству. Да, мне следовало об этом напомнить Оксане, оставшейся единственным другом, к тому же обещавшей порыться в медицинской литературе, чтобы найти что-нибудь важное о подобных наркотиках. И я, чтобы не оставаться наедине со своими прыгающими мыслями, незамедлительно позвонил жене на работу. Мне как никогда хотелось услышать ее мягкий, расслабляющий голос. Только он был способен привести меня в чувство.

— Оксанка? — обрадовался я, услышав ее. — Милая, ты помнишь о нашем вчерашнем разговоре?

Умница, она, конечно, помнила!

— Да, Ник! Конечно! Как хорошо, что ты позвонил! Ник, это может быть очень важно! Но действительно такие наркотики есть!

Фу, час от часу не легче. Я тяжело вздохнул. Значит, Вано был прав.

— Ник! Слушай! — возбужденно кричала в трубку Оксана, но из-за замечательной работы телефонной связи ее голос был еле слышен, и я почти прилип ухом к трубке. — Ник, они называются суициплоиды! Есть такие растения в труднодоступных районах экваториальной Африки. Они действуют на организм так, что человек постепенно становится потенциальным смертником. В нем в течение нескольких недель окончательно вырабатывается суицидальный синдром. И человек может уйти из жизни любым способом. Лишь бы умереть!

Ник, ты слушаешь? Да, алло! Слушай! Изо дня в день эти вещества подавляют все жизненные функции организма! И человек не замечает этого. Но это — если их употреблять в малых дозах! Иначе они просто смертельны! Человек, как я говорила, не замечает. Он живет обыденной жизнью. Но в это время происходят значительные изменения психики! Ты меня слышишь, Ник?! Так вот. В итоге он понимает, что нет ничего лучшего в жизни, чем ее завершение. И он безболезненно, почти с удовольствием кончает с собой. Да, еще. К суициплоидам довольно быстро привыкаешь! И, если несколько дней их не принимать, может поглотить такая тоска! Одним словом — наркотик.

— Оксанка! Ты моя умница! Ты мой золотой человечек! Значит, Вано оказался прав? — заорал я как сумасшедший в трубку.

— Но, Ник... — Оксана запнулась. — Есть все-таки одно "но". Единственное непонятное во всем этом: они никаким образом не могли очутиться в нашей стране.

Я ее не понимал. И в трубке воцарилось молчание.

— Понимаешь, Ник, эти наркотики вырабатываются из пыльцы таких нежно-голубых экзотических цветочков — иплоидов. Отсюда и название наркотиков — сокращение двух слов: суицид и иплоиды. Получается — суициплоиды. Но дело не в этом. Этих растений осталось очень мало. Их фактически нет. Как я говорила, они растут только в Африке. И то в одном лишь месте, в самых непроходимых джунглях Конго, на малюсеньком участке, который недавно внесли в Книгу Гиннесса.

— За какие-такие заслуги?

— Из этого участочка сделали маленький заповедник. И он усиленно охраняется. Мало того: трудно вообще добраться до него, настолько недосягаемо это место. Но еще эти невинные цветы издают смертельный запах, поэтому их охраняют люди в защитных костюмах. До цветов и дотронуться невозможно, даже в перчатках, настолько они ядовиты. Конечно, с помощью техники, респираторов... Но туда просто невозможно проникнуть! Национальная гвардия страны их усиленно охраняет! И даже в законодательство были недавно внесены поправки. Вернее — одно дополнение. Кто попытается каким-либо образом проникнуть в этот заповедник, тому грозит чуть ли не пожизненное заключение. Ты теперь понимаешь? Это недосягаемые цветы! И они на счету! И никто за последние годы даже не дотронулся до них!

— Получается, Вано лгал? Он наверняка знал про эти растения и пытался ввести меня в заблуждение?

— А вот здесь есть над чем подумать. Пойми меня, Ник, я — врач и разбираюсь в особенностях психотерапии. Говорю тебе без лишней скромности, цветы эти добыть невозможно. И если бы кто-то осмелился это сделать, поднялся бы большой переполох и этот случай тут же прогремел бы по телевидению и в прессе.

— Ох, Оксанка, ты такая прелесть! Знаешь, на Порфирия я вообще возлагаю мало надежд. Только ты! Сегодня вечером я буду в клубе и попытаюсь прихватить оттуда чудесную бутылочку с "Реквиемом ночи". Может быть, ты сумеешь отправить его на экспертизу?

— Конечно, Ник! Конечно... Я так тебя люблю, Ник...

Я молчал. Что я мог ей ответить, если любил другую?

— Оксана, все будет — класс. Я на правильном пути. Сегодня я поговорил с отцом Стаса. Порфирий даже до этого не додумался, чертов бездельник!

И я вкратце изложил жене разговор с Борщевским-старшим. Она молча выслушала. И ответила:

— Знаешь, Ник, буду с тобой откровенна. Мне не по душе эта девушка, эта сказочная Василиса. И ты, думаю, догадываешься — почему. Но... Но я всегда верила в ее невиновность, как бы ни было мне тяжело и обидно. Я всегда превыше всего ставила правду. Ты это знаешь...

— Я знаю, милая. — Я улыбнулся телефонной трубке. Конечно, лучше бы вместо нее передо мной стояла Оксана, но выбора не было. — Правда восторжествует! Совсем скоро Ваську выпустят под залог, отец Стаса пообещал. Не знаю, какие про него ходят слухи, но я привык доверять своим глазам. А мои глаза мне сказали, что этот человек не бросает слов на ветер. И к тому же — он очень изменился. Конечно, слишком дорогой ценой...

— Ты меня познакомишь с ней, с Васей?

Моя Оксана превратилась в тихую влюбленную женщину, и мне в который раз стало стыдно.

— Не думай об этом, Оксана. В жизни все так часто меняется...

— Я это знаю, Ник, поэтому еще живу с тобой.

Она первой повесила трубку. Боже, до чего же горько! Она меня любила и столько делала ради любви. А я... Господи, неужели я способен причинить боль такому человеку? Значит, способен. Но думать про это не хотелось. И я решил убежать от гнетущих мыслей.

Выскочив из телефонной будки под проливной дождь, я поспешил на остановку трамвая. Мне нужно было поскорее попасть в дом Вано, застав его врасплох. Высказать все и по его реакции попробовать определить, виновен он или нет.

Вскоре я изо всех сил нажимал на дверной звонок, но за дверью царила гробовая тишина. Вано не было дома. Я уже совсем было собрался уходить, чтобы обдумать дальнейший план действий, но вдруг передумал, решив, что разумнее дождаться приятеля у него дома. Потому что как знать, что случится вечером. События менялись с такой быстротой, что мой несчастный мозг не успевал за ними следить. Рисковать же я не имел права: Вано вполне мог что-нибудь заподозрить и смыться из города. К тому же без разговора с ним трудно было наметить дальнейшие действия.

Оказалось, что проникнуть в дом Вано и затаиться там не так-то просто. У меня не было опыта квартирного воришки, и замки вскрывать я не умел. Оставался единственный путь, он был почти безнадежен, но в любом случае — я ничего не терял. Я нажал на дверной звонок соседской двери. Послышался звон бутылок, потом раздались медленные тяжелые шаги. Наконец дверь широко распахнулась, и на пороге предстал вдребезги пьяный мужик. Он двумя руками держался за косяк, глядя на меня мутными красными глазами. На его небритой физиономии выступило жалкое подобие улыбки.

Я облегченно вздохнул, он, в свою очередь, облегченно икнул и заплетающимся языком выдавил:

— Бухнем, старик?

Мой план значительно облегчился. Теперь никакого труда не составляло проникнуть в квартиру Вано, поэтому я мило улыбнулся соседу, как самому дорогому на свете человеку, и ответил:

— Бухнем, мужик.

Он так и не успел ничего сообразить, когда я юркнул к нему в квартиру, плотно прикрыв за собой дверь.

— Одну минуточку! — Он поднял указательный палец и по синусоиде направился в кухню за очередной бутылкой. А я, не теряя времени даром, быстренько прошмыгнул в комнату с открытым балконом и перелез на балкон Вано. Я видел еще с улицы, что он был приоткрыт, на мое счастье. Судьба улыбнулась мне в виде абсолютно пьяного соседа. Явившись с бутылкой в комнату, он, пожалуй, не удивится, не огорчится оттого, что я испарился, решив, что я — мираж его необузданного творческого воображения.

В квартире Вано я отдышался и огляделся. Потом решил выяснить, чем живет и чем дышит мой товарищ по клубу.

А товарищ по клубу, к моему удивлению, и жил, и дышал не тем, что я предполагал. В его квартире ничто не говорило о том, будто здесь проживает скульптор. Во-первых, здесь царил полный порядок. Дом не отличался роскошью, но все было на своем месте. Вообще он напоминал квартиру среднего служащего, к тому же закоренелого холостяка. Не существовало этакого творческого бардака, царящего в квартире любого художника. Не было даже намека на инструменты для занятий ремеслом. Не было и книг.

Я, конечно, сразу же предположил, что у Вано есть мастерская на стороне, наверняка захламленная и запыленная, где он торчит целыми днями. Но почему тогда он о ней ни разу не упоминал? А что он вообще говорил о таком сложном виде искусства, как скульптура? Опять же иметь собственную мастерскую на сегодняшний день — слишком дорогое удовольствие, и многие художники переоборудуют свои жилые комнаты под мастерские, особенно если они не женаты. А Вано жил в квартире, где ничто не напоминало о творчестве. И это меня удивляло.

Ни одной картины, ни одной статуэтки, ни одного резца, ни одной книжки по искусству. Просто фантастика! В мою душу вновь закрались нехорошие подозрения, и, чтобы их развеять, я распахнул полированный книжный шкаф моды 70-х годов.

Я знал, что человека легче всего вычислить по книжкам, которые он читает, поэтому присвистнул от удивления: шкаф моего друга был забит юридической литературой. Я сразу же вспомнил, что профессиональные преступники досконально знают закон. По моей коже пробежал неприятный холодок. Я наугад хватал книжки и лихорадочно их листал. И в каждой книжке были жирным красным карандашом подчеркнуты только отдельные абзацы — в них говорилось об убийстве. Подозрения мои подтверждались.

Но мне стало по-настоящему жутко, когда я обнаружил листок, вложенный в "Уголовное право", на нем было написано три имени. И возле каждого из них стоял знак:

1.Стас+

2.Василиса#

3. Анна ?

Это становилось далеко не смешным. Стас убит — возле его имени знак плюс. Вася в тюрьме. Возле ее имени — знак типа решетки. Но самое неприятное, что возле Анны вопросительный знак, и нужно быть полным кретином, чтобы не сообразить, что и ей угрожает опасность. Но нужно быть в тысячу раз большим кретином, чтобы в этой ситуации спокойно прохлаждаться в квартире Вано. Не задумываясь, я выскочил за дверь и нос к носу столкнулся с недавним приятелем, пьяным соседом Вано. Он, как и подобает, шатался и грозил мне красным опухшим пальцем.

— Предатель, — выдавил наконец он и громко икнул. — Обещал со мной... А сам с Ванькой бухаешь. Не советую... С Ванькой шутки плохи. — И он, потеряв равновесие, навалился на меня, что совсем меня не обрадовало, потому что не было времени с ним разбираться. Но я поддержал его, чтобы он не ударился головой о лестничную площадку, потом усадил на ступеньки, а сам бросился вниз по лестнице. Мне нужно было срочно разыскать Анну, предупредить ее, спрятать, ну, я не знаю — уберечь от смерти. Я понятия не имел, где она живет, но зато я прекрасно знал адрес ее дружка Толмачевского.

И уже через несколько минут я на такси мчался к нему. К сожалению, шофер оказался ярым сторонником порядка и соблюдал все правила уличного движения. Даже когда это было вовсе необязательно делать. Это раздражало меня. Я вертелся, как юла, нервничал. Наконец, осознав, что своими криками на таксиста не ускорю хода событий, откинулся на заднем сиденье и прикрыл глаза. У меня было время подумать.

"С Ванькой шутки плохи", — вертелись в моей голове слова пьяного соседа. Пожалуй, он прав. Я совсем недавно безгранично верил Вано.

Оксана оказалась права: я слишком доверяю людям, сужу о них поверхностно. Мне нравился Вано, и я всячески придумывал ему оправдания. А все было так просто. В тот злополучный вечер, когда мы с Васей целовались перед выходом на сцену, Вано успел подсыпать цианид в чашечку. И никто, кроме него, не мог этого сделать. И никто, кроме него, не имел таких серьезных причин для убийства: он ненавидел Стаса, который когда-то загнал его в тюрьму, отняв дом и жену. Вано ловко продумал это преступление. Подлое, мерзкое убийство. Он воспользовался нашим спектаклем. Воспользовался мной и Васей, так ему доверявшими.

Боже, как все просто. Потом он проник в Васину квартиру, чтобы похитить бронзовую Афродиту. Ему нужны были деньги, чтобы смыться. Он же ударил меня по голове богиней любви и красоты, а потом оказался рядом — для отвода глаз. И разве не об этом мне твердила Оксана? И разве она не говорила, что я слишком инфантилен, что каждый человек скрывает истинное лицо под маской, тем более преступник. Потом Вано ловко переключил мое внимание на Толмачевского. Он знал, что мне не нравится рожа этого "нового русского" в бордовом пиджаке.

Вано вновь воспользовался моей доверчивостью и моими руками хотел расправиться с Анной, своей бывшей женой. Он-то и навел на ее след, решив, что я тут же все выложу Порфирию и Анну в любом случае возьмут на заметку. А Васю освободят, и я окончательно успокоюсь.

Вано очень не глуп. Что ж, не зря он читал книжки об уголовном праве. Он прекрасно разыграл это преступление, но переоценил свои силы и недооценил мои, не предполагая, что копать я буду глубоко. Ну, нет, на сей раз я с ним рассчитаюсь! К тому же он совсем не похож на скульптора из богемной тусовки. Нет, скорее он — опасный рецидивист, и еще неизвестно, по какой причине он оказался в тюряге.

Я его ненавидел. Еще никого в жизни я не ненавидел так, как Вано. Именно потому, что считал его своим товарищем и до последнего верил в его невиновность. Я готов был подозревать кого угодно, только не Вано. Я и мысли не допускал, что человек, которого я повстречал в самые трудные минуты своей жизни, которому открыл свою душу, может так подло предать. Да, я законченный инфантил, Оксана права. Жизнь гораздо проще и гораздо злее. Я не мог представить, что этот беззубый простодушный парень в нелепой рубашке так легко убьет человека. Но он не просто убийца — он хуже!

Именно по его вине в тюрьме находится невинная девушка. И по его вине она тоже едва не ушла из жизни. Поэтому я должен сам, собственноручно рассчитаться с этим негодяем, не дожидаясь суда, в справедливости которого постоянно приходится сомневаться. И пусть потом меня судят, но я сумею восстановить правду. Я сумею отомстить за красивого парня с байроновской печалью на лице. И за свою девушку. О Боже! Я сдавил ладонями пульсирующие виски. О Боже! Ведь под угрозой еще одна жизнь. Жизнь красивой женщины Анны. Мне нужно успеть. И я уже не кричал на таксиста. А просто, ни на что не надеясь, устало прохрипел:

— Я вас очень прошу, пожалуйста, побыстрее...

Не знаю почему, но он внял моему хрипу — вскоре мы были на месте. Перескакивая через ступеньки, я мчался на пятый этаж и возле квартиры Толмачевского резко притормозил, заметив, что она приоткрыта. У меня невольно сжалось сердце — я почуял недоброе.

Бесшумно проскользнув в темный коридор, я сразу же увидел, что в гостиной горит свет, и почувствовал, что там кто-то есть. Мои ноги отяжелели. Я боялся обнаружить там что-то страшное. Но, пересилив себя, я медленно продвигался по коридору к гостиной. Мои предчувствия оправдались, когда я отворил дверь комнаты: в европейской гостиной на однотонном сиреневом паласе возле напольной китайской вазы, расписанной восточными народными умельцами, лежала Анна.

Она была в том же мужском темно-синем костюме в серую тонкую полосочку. Ее серая широкополая шляпа валялась рядом с ее головой. Одна ее тонкая рука, украшенная золотым браслетиком, безжизненно лежала на полу, вторая — на груди, возле самого сердца, из которого сквозь пальцы сочилась кровь, совершенно их заливая. Красивое лицо было бледно, но удивительно спокойно. Лишь черные густые брови слегка приподняты. Похоже, она успела лишь удивиться — и больше ничего. Следов борьбы не видно. И это ее спокойствие говорило о том, что она не ожидала, что ее убьют. Она знала убийцу. И она верила ему.

Я тяжело опустился на диван, покрытый тем же белым льняным покрывалом с фетровыми аппликациями. Я не мог оторвать глаз от этой женщины и ловил себя на мысли, что мне страшно, очень страшно. Я уже никогда не успею спасти Анну. Но на этот раз моя ненависть к преступнику превозмогла страх. Мой страх покинул меня. Я ощущал бы себя подонком, если бы сейчас испугался, поэтому мужественно продолжал смотреть на мертвое тело и думал.

Первое: она, по-видимому, убита из пистолета с глушителем. Иначе Баба-Яга давно бы прибежала сюда с милицией. Второе: Анну убил тот, кто отлично знал ее и кого она не боялась. Ее убил Вано. Это однозначно. Толмачевский не рискнул бы убивать ее в собственной квартире. И третье.

О Господи, что же третье? Ну же, думай, Ник! Ты столько пережил за это время. Ты уже не тот инфантильный мальчик, которого все знали пару недель назад. Ты взрослый мужчина, переживший смерть парня с тонкими чертами лица, красивой умной женщины; переживший незаслуженное наказание своей возлюбленной. Думай, Ник. Вот перед тобой лежит Анна. Вот мертвое тело. Вот прекрасные черные волосы. Вот крупные яркие губы. Огромные черные глаза. Маленькая родинка на правой щеке. От этой женщины столько мужчин не раз теряли голову! А скольких бы она еще могла свести с ума! Помнишь ее слова: "Какой прекрасный вечер... Разве можно ускорять приход смерти? Мы не должны искать ее. Она сама нас отыщет". Кто же, Ник, посмел ускорить приход ее смерти? Кто посмел? Кто посмел сделать так, чтобы она никогда уже не почувствовала прохлады осеннего вечера?

Мне стало холодно. Я поежился. Взгляд не отрывался от этого тела, скрытого широким мужским костюмом. Она больше никогда ничего не почувствует. И я никогда не смогу прикоснуться к этой нежной белой коже, к этим жгуче-черным волосам, к этой маленькой родинке на правой щеке. Сейчас вечер, и эта красивая женщина совсем рядом.

О Господи, о чем это я... Что ты еще хотел сказать, Ник? О чем подумать? Не знаю... Мысли путаются, превращаются в липкое месиво. Анна. Она чем-то похожа на мою жену. Тот же умный взгляд. Такой же успокаивающий голос. Странные у тебя ассоциации, Ник. Оксана просто умная. Анна еще и эксцентричная, страстная. Успокойся, Ник. Тебе еще пригодится твоя голова. Ну же, лучше подумай. О чем же ты хотел подумать? О чем?

И вдруг в углу, за кабинетной мебелью, послышался шорох. Вот оно! В комнате кто-то есть. Ты нашел ту мысль, которую так долго искал, и она точна: в комнате кто-то есть.

Я вздрогнул от этой мысли. И в тот же миг в гостиной погас свет. Квартира погрузилась во мрак. В ней — только я, труп женщины и еще кто-то третий. Кто-то третий, кто, крадучись, выбирается из своего укрытия. И бесшумно, крадучись, приближается ко мне. Я слышу только неровное дыхание и в растерянности кручу головой. Но ничего не вижу. Уходи, Ник! Да, конечно, я ухожу и даже пытаюсь встать, но не успеваю и падаю куда-то вниз. Все ниже, ниже. Только желтые круги прыгают в моей голове. Они что-то мне напоминают. Обжигают огненным желтым теплом. Ах, да — желточные кувшинки, про которые рассказывал отец Стаса. Как это было давно... И я теряю сознание.

Это уже когда-то было: я так же открывал отяжелевшие веки, так же морщил лоб от невыносимой боли и так же пытался пошевелить налитыми свинцом ногами. Когда же наконец находил силы открыть глаза, то видел склоненное надо мной лицо своего товарища. Тогда я еще считал его своим товарищем. Тогда еще верил ему. И был безмерно рад, что он оказался в трудную минуту рядом со мной. Это было не так уж давно. Но это уже было. И вот сегодня это повторяется.

Я так же открываю тяжелые веки и так же вижу склоненное надо мной небритое лицо Вано. Теперь это — лицо моего злейшего врага. Лицо предателя. Лицо человека, уничтожившего не одну жизнь. И я ему уже не верю. Мое лицо кривится от злости, и я шепчу побелевшими, потрескавшимися до крови губами:

— Сволочь, сволочь, сволочь...

Он пытается что-то ответить и вдруг неожиданно исчезает. Я знаю почему. Он понимает, что я вычислил его, и пытается смыться. Я хочу задержать его, пытаюсь приподнять свою тяжелую голову, пытаюсь кричать охрипшим голосом, но издаю лишь какой-то нечленораздельный звук. И вновь проваливаюсь в черную пропасть, в которой плавают желточные кувшинки, обжигая мою голову южным теплом.

Не знаю, сколько времени я пролежал без памяти. Но, когда в очередной раз очнулся, в гостиной Толмачевского уже никого не было. Только я. И рядом — труп красивой женщины. Не скажу, что это соседство вселило в меня оптимизм, но выбора у меня не было. И я уже не знал, то ли мне приснилось небритое лицо Вано, то ли оно было на самом деле. Мой взгляд падает на короткий мохеровый шарф ярко-зеленого цвета в малиновую клетку, мирно лежащий на диване. Такой шарф из всей богемы мира носил только Вано. И я окончательно убедился, что это был не сон: Вано хотел убить меня и склонился надо мной, чтобы удостовериться, жив ли я еще. А потом почему-то испугался и сбежал. У меня нет сил броситься за ним вдогонку. Но хватает ума позвонить. Дорога каждая минута. И я, как раненый герой, ползком добираюсь до телефона и беру трубку дрожащей рукой. Пытаюсь набрать номер Порфирия. Это удается с третьего раза. Наконец слышится долгожданный голос следователя.

— Алло, Юрий Петрович? — хриплю я.

— Алло! Говорите громче, вас не слышно, — раздается мягкий, ровный голос.

— Юрий Петрович! — хриплю я изо всех сил. — Это я, Ник!

— Ник? Вы? — искренне удивляется он. — Вы что, простыли? Говорил вам, не шастайте под дождем! Особенно не по делу. А вы не послушались мудрого...

— Прекратите. И приезжайте. Вано — убийца. Если вы не поторопитесь... Он...

У меня больше нет сил говорить. Я бросаю трубку и только теперь понимаю, что не сказал, куда ехать. Но бессильно опускаю голову на пол. Мои силы иссякли, остается ждать. Рядом с трупом красивой женщины, которой уже ждать ничего не придется. Мне повезло гораздо больше, чем ей. И вообще я большой счастливчик: я по непонятной причине все еще живу...

Раздаются чьи-то шаги. Боже, я не один. Рано радуешься, идиот. Повезет ли на этот раз, неизвестно. Шаги раздаются все ближе, ближе, и в дверях появляется Вано. Его ярко-красные розы на нейлоновой рубахе еще ярче. Так мне кажется. У меня нет сил с ним бороться, но есть силы криво усмехаться. Ты смешон, Ник. Ты надеялся, что преступник сбежит, оставив в живых главного свидетеля. Ты наивен, как ребенок, Ник.

— Ну, как, очухался? — улыбается беззубым ртом Вано.

И его улыбка кажется зловещей. А в огромных сильных руках — полотенце. Все как тогда, в случае с Афродитой. Но на сей раз он наверняка хочет меня задушить этой тряпкой.

Мои глаза гневно сверкают. Я от злости скрежещу зубами. Стараюсь крепко сжать кулаки, но успеваю подумать, что именно так, наверно, сыграл бы правдолюбца и героя Аль Пачино.

А Вано все так же скалится и все ниже склоняется надо мной, сжимая в ручищах скрученное жгутом полотенце.

— А почему не из пистолета? — хриплю я ему в лицо.

Он подмигивает в ответ и вытаскивает из штанов пистолет. И кладет рядом с собой. Я не отвожу от него взгляда. Я поклялся когда-то не бояться этой сволочи. Но мне трудно выполнить эту клятву, потому что я боюсь. И, чтобы страх полностью не овладел мною, я вновь хриплю:

— Это ты... Я знаю, это ты убил Стаса. И Анну тоже. Ты... Анна была твоей женой. Я все знаю. По вине Стаса ты оказался в тюрьме. По твоей вине — в тюрьме Василиса. И теперь ты меня хочешь убить. Но запомни, гад, я не боюсь. Я не боюсь, слышишь?! Порфирий уже знает, кто настоящий преступник. Ты не успеешь сбежать. Я тебя ненавижу. Слышишь? Ты убил ни в чем не повинных людей. Тебе не избежать наказания. Ты понял? Я тебя, гад, и с того света достану. Может, я не попаду в рай, но тебе, сволочь, дорога даже в ад закрыта, потому что я верю в третье, что гораздо хуже ада. Там место таким, как ты.

Пока я хриплю этот страстный монолог, моя рука нащупывает пистолет. И вот дуло нацелено прямо в лицо Вано. Он уже не скалится беззубым ртом. Он хмурится и пытается сделать какое-то движение. Но я останавливаю его:

— Еще одно движение — и тебе смерть. Запомни, меня ничто не остановит. Я никогда не убивал. И никогда не держал в руках оружие. Я всегда думал, что мое призвание — только искусство. Но нет, Вано, у всех людей на свете только одно призвание — справедливость. Правда. И еще — совесть. Кто от этого отступается — тот не имеет права ходить по земле...

Я перевел дух. Жаль, что сейчас не съемки. Пожалуй, это была бы лучшая моя роль. Но, к сожалению, это не кино. И, отдышавшись, я продолжал:

— Пусть это красивые слова и тебе их никогда не понять, но я все равно их скажу тебе. Эти люди должны были жить. Стас, Анна. Должны... И, если несправедливость все-таки взяла верх, это только на время. Рано или поздно тебя ждет наказание. Здесь, на земле. Или далеко над землей. Но неизбежно ждет. Я не Бог. Я даже не судья. Я всего лишь артист. Ни Стас, ни Анна не были моими друзьями. Но они были людьми. Плохими, хорошими — уже не важно. Важно, что в любом случае они имели право на жизнь. Они родились естественным путем. И умереть должны были так же, естественно. Ты не имел права отнимать у них жизнь. Поэтому я за этих людей отомщу. Слышишь?

— Остановитесь, Задоров, — услышал я позади себя мягкий, спокойный голос, и пистолет в моей руке дрогнул. Вано легко перехватил оружие.

Я ожидал самого худшего, но не такого. За моей спиной стоял Порфирий с ребятками из опергруппы. Я рассчитывал на перестрелку, поскольку в руках у преступника оружие. Но произошло нечто невероятное.

Порфирий неожиданно приблизился к Вано и с укором произнес:

— Иван Тимофеевич, еще немного — и мне бы пришлось держать речь над гробом безвременно погибшего товарища по работе, павшего в бою по собственной глупости. Поверьте, я бы вас не оплакивал. Не люблю, когда погибают по глупости.

Вано тяжело поднялся и вытер рукавом взмокшее лицо. В его руке по-прежнему было мокрое полотенце.

Порфирий взял его у Вано. И аккуратненько положил мне на лоб.

— Тебе уже легче, Задоров? Веселый ты парень, но что-то в последнее время не везет тебе, артист. Второй раз — и прямо по голове. Ну, ничего. Для артиста совсем необязательно быть умным.

Я был настолько потрясен, что вообще не мог вымолвить ни слова. И только, как баран, переводил взгляд с Вано на Порфирия, с Порфирия — на Вано. Я даже на некоторое время забыл про труп, возле которого уже работала оперативная группа.

— Дураком был, дураком и помру. — Это была самая умная фраза, которую я высказал за последнее время своего детективного творчества. — А может, я уже умер? — с надеждой спросил я у Порфирия.

Тот отрицательно покачал головой — я был цел и невредим, к тому же мой страстный монолог полетел ко всем чертям собачьим. Героя из меня не вышло, увы.

— Жив ты, Задоров. Жив, — промяукал Порфирий, аккуратненько стряхивая капельки дождя со своего плащика. — Тебя просто трахнули второй раз по башке, — радостно сообщил он приятную новость. — Это часто случается со слишком любопытными товарищами, сующими нос не в свое дело. Я тебя предупреждал, а ты не послушал. Так что теперь я искренне рад, что у тебя побаливает твоя не совсем умная башка. Это не помешает и, может, умерит твой пыл. И ты свои гневные монологи будешь произносить только на сцене. Там хоть аплодисментов дождешься. А глядишь, кто и цветочек подарит, милашка какая-нибудь.

Мне было плевать на его ехидный голос, больше всего на свете меня в данный момент интересовала другая личность. Но смотреть на Вано я не мог — мне было стыдно. И я впился глазами в Порфирия.

— Что здесь происходит, Юрий Петрович?

Он отмахнулся от меня.

— Для меня важно одно, что произошло. Убили женщину. Остальное пусть твой дружок капитан Зеленцов объяснит. Вы стоите друг друга, любители риска! — Он криво усмехнулся. — А мне некогда с вами разбираться. На сегодняшний день мне достаточно одного трупа. Поэтому ты, Задоров, сейчас же все изложишь в подробностях.

Мне не терпелось узнать у Вано, к чему был весь этот маскарад с переодеванием капитана милиции в скульптора, но на это не было времени. И я подробно стал рассказывать, что произошло в квартире Толмачевского. Я старался ничего не упустить и даже объяснил, что меня сюда привело.

— В общем, увидев у Вано дома бумажку с тремя именами, я понял, что Анне угрожает опасность, но не знал, где искать женщину. Поэтому прибежал сюда. Но, если честно, я все равно ничего не понимаю. Ведь Анна — жена Вано?

— Увы, — развел ручищами вновь ставший для меня другом Вано. — Анна — очень красивая женщина. Она вряд ли прельстилась бы моим тайным обаянием. Впрочем, и она — не мой тип, слишком костлява. Я люблю пышные формы.

Порфирий жестом руки приказал остановиться.

— Я повторяю, вы потом объяснитесь. Ты, Задоров, благодари Бога, что капитан Зеленцов оказался здесь в нужную минуту. Вообще вы оба, как я заметил, что-то слишком уж любите случайно оказываться возле трупов. Чуете, что ли, трупный запах? Как черные вороны?

Вано усмехнулся.

— Да нет, Юрий Петрович, просто у меня соседи хорошие. Не успел я домой явиться, как мой добрый сосед тут же выложил, что в моем доме уже пошарил какой-то собутыльник, похожий на двоюродного брата Квазимодо. Я сразу понял, что это ты.

— Спасибо, Вано, ты очень любезен.

— Не за что, Ник! — махнул лапой Вано. — Когда я увидел на полу скомканную бумажку, то сразу понял, где этот красавчик может быть. Но сразу с ним объясниться не мог. Слишком уж яро Ник вел расследование. Нужно было все перепроверить. Но его страстный монолог убедил меня. Он неплохой парень, этот Ник. И все-таки чуть-чуть симпатичней Квазимодо, мой сосед спьяну переборщил.

Вано стрался шутить, но избегал моего взгляда. Нам обоим неловко было смотреть друг другу в глаза. Мы оба друг друга когда-то подозревали. И теперь было трудно восстановить прежние теплые отношения. Тем временем Порфирий исподлобья за нами наблюдал, хитро улыбаясь.

— Впрочем, это и моя ошибка, — наконец промурлыкал он.

Мы вопросительно на него посмотрели.

— Я знал, что Воронову нельзя отпускать ни под каким предлогом. И ценой жизни этой убитой женщины я подтвердил свои догадки и подозрения относительно Вороновой.

— Что??? — одновременно выкрикнули мы с Вано, в один миг вновь став сиамскими близнецами.

— Вы разве не в курсе? — Порфирий впился в меня своими глазками-бусинками. — Разве вы, Задоров, сегодня не встретились с Вороновой?

— Я??? — от удивления я забыл все более-менее внятные слова. — Но... Я даже... Да я... Да я понятия не имел, что она на свободе.

Порфирий пожал плечами.

— Может, Вано и верит в ваши профессионально гневные монологи, но я с детства не верю артистам и мошенникам. Вы слишком близки с Вороновой и сначала яростно защищали ее. И сегодня вы опять же... оказались на месте преступления.

— Я же вам объяснил, черт побери, как я здесь очутился! Господи, если бы я знал, что она отпущена... Если бы я знал...

Что же это происходит? Ее сегодня выпустили на свободу, и она, безусловно, искала меня. Но найти было невозможно: я как угорелый до вечера мотался по городу. Но кто-то прекрасно знал, что она выпущена на свободу, и этим воспользовался. Стоп, Ник! Кто-то наверняка за нее ходатайствовал, чтобы в очередной раз подставить.

— Зачем вы ее отпустили? — Я впился злыми глазами в румяное лицо Порфирия.

Он пожал плечами.

— Вас не поймешь, Никита Андреевич. То вы разбиваетесь в лепешку, чтобы она обрела долгожданную свободу, то выражаете крайнее неудовлетворение тем, что она не в тюрьме.

— Ну же, Юрий Петрович, в жизни не поверю, что вы расчувствовались до слез, глядя на нас, несчастных влюбленных, и снизошли до милости, чтобы наши судьбы вновь соединились.

— Безусловно, я не расчувствовался, — усмехнулся Порфирий. — И, если честно, мне вообще плевать на ваши судьбы. Мне нужно во что бы то ни стало отыскать убийцу. Где Василиса, Ник? Вы должны это знать. Мои люди обыскали ее квартиру. Она забрала все свои вещи, даже злополучную богиню любви прихватила. Где она, Ник?

— Сначала ответьте, зачем вы ее выпустили. Под чьим покровительством она оказалась? Кому мы теперь должны кланяться в ноги?

Порфирий снисходительно вздохнул.

— Не думаю, что мой ответ вам что-нибудь даст. За нее просил лично отец Стаса Борщевского. Кстати, после вашего с ним разговора. Он вконец растрогался и сделал все, что мог, для бывшей любовницы сына. Я уже начинаю верить, что вы неплохой артист, Задоров, если сумели убедить такого большого человека. Теперь он, как и вы, верит в ее невиновность. И благодаря ему я должен расхлебывать эту кашу. А что я мог сделать? Был приказ — отпустить. А теперь приказ — отыскать. Мое дело маленькое...

И Порфирий даже умудрился потупить глаза, демонстрируя, какой он маленький человек в этом большом мире больших людей. Мне он напоминал змею, умеющую ловко менять шкуру в нужное время и в нужном месте.

Но на характеристику Порфирия времени я терять не желал и пытался лихорадочно все свести вместе. Да, отец Стаса сдержал слово: он помог Васе выйти на свободу. В том, что он сделал это от всего сердца, я ни на секунду не сомневался. Следовательно, моя логика вновь зашла в тупик, но на сей раз я не чувствовал отчаяния. Я вновь обрел друга, немалой ценой, но обрел. Я посмотрел на Вано, он поймал мой взгляд и улыбнулся: мы вновь были в одной упряжке, а это уже немало...

Дверь неожиданно отворилась. И на пороге, как в сказке, появилась наша старая подружка Баба-Яга. Что-то давненько ее не было видно. Она испуганно моргала выгоревшими ресницами и вытирала руки о передник.

— Заходите, бабуля, — ласково улыбнулся кот Порфирий.

Ободренная его ласковыми манерами, она шустро прошмыгнула в гостиную.

— Ох, беда-то какая, — всхлипнула она, дыхнув на всех таким перегаром, что Порфирий поморщился, но тут же спохватился, решив не выказывать своего трезвого взгляда на нетрезвую жизнь, и вновь мило улыбнулся.

— Да уж, бабуля, беда.

— Видала я, как несли несчастную. — И она вновь всхлипнула. — Хорошая была девушка, ох, хорошая. И красавица какая! На Елену Прекрасную похожая.

Я вспомнил, как совсем недавно бабуля отзывалась о порядочности и уме Анны, а особенно о ее неотразимом сходстве с ведьмой, но решил мудро промолчать.

— А вы никак соседкой ее будете, бабушка? — по-кошачьи мяукал Порфирий и вился возле бабули,словно возле золотой рыбки, разве что не облизывался.

Бабуля всхлипывала, украдкой поглядывая на меня, как на старого приятеля, понимающего ее с полуслова. Я сообразил и мигом очутился возле бара, отлично помня, откуда Толмачевский вытащил бутылочку ратафии. Я знал: она сейчас не помешает. И тут же разлил ее по рюмкам из богемского стекла, словно всю жизнь прослужил у Толмачевского в качестве мажордома. Вначале я поднес рюмочку бабульке, как самому почетному гостю.

— Эх, — от души крякнула она, — за несчастную. Чтоб земля ей была пухом. А красавица-то какая! — Глазки бабульки заблестели, и я, воодушевленный ее примером, тоже залпом выпил. Голова моя еще гудела, и хорошее согревающее было просто необходимо.

Я выжидающе посмотрел на Вано и Порфирия.

— Не пью, — недовольно буркнул заядлый трезвенник Порфирий.

— А я — на службе, — печально вздохнул Вано, с завистью глядя на нас с бабулей, осушивших по второй.

Я окончательно пришел в себя, хотя ноги еще были тяжелыми. Но главное — я мог свободно передвигаться в пространстве.

— Ну-с, бабушка, а теперь вы расскажите, что все-таки произошло. Насколько мне известно, вы всегда на стороне закона и в любое время суток готовы оказать ему услугу.

— Готова, миленький, — закудахтала бабулька, окрыленная водкой. — Да вот, думаю, Василиска лучше бы все рассказала, ведь она заходила сюда, стало быть, все и видела.

Мое сердце сжалось. Вновь — Василиса. В ее невиновности я не сомневался ни на минуту, но было больно, что ей вновь грозят неприятности, покруче прежних. А Порфирий победоносно взирал на меня и, не отрывая взгляда от моего хмурого лица, спросил Бабу-Ягу:

— Так, значит, бабушка, Василиса здесь была? И вы это видели собственными глазами?

— Видала, как не видать. Только ее и видала. Даже дверь приоткрыла. Вижу, шмыгнула она вот сюда, а потом так же и выскочила и к себе побежала. А потом — с чемоданчиком уже от себя. Я еще спросила: "Уезжаешь никак, Васенька?" А она мне: "Да, бабуля". А я ей: "Надолго ли?" А она мне: "Может, и навсегда".

Я готов был растерзать на части эту словоохотливую бабулю или заткнуть ей рот тряпкой, только бы она замолчала. И уже искренне жалел, что налил ей такой чудесной ратафии. Лучше бы сам все выпил. А Баба-Яга не умолкала. Бесконечно радуясь, что оказалась в центре внимания таких красивых молодых парней, она даже умудрилась кокетливо улыбнуться, вспомнив свое гимназическое прошлое и начисто забыв про трагическое настоящее.

— Я еще, ребятки, подумала: как это, навсегда? А за квартирой кто будет присматривать? За цветочками? Ох, любила она цветочки выращивать...

— Вы сказали, бабуля, что только ее и видели, — перебил ее Порфирий. — Значит, получается, только она и входила в эту квартиру?

— Ты меня не понял, милок, — погрозила она сморщенным пальцем. — Только ее видела. Это сущая правда. Но это не означает, что других там не было.

Я не выдержал и вплотную подскочил к Бабке-Ежке.

— Бабушка, но ведь у тебя в двери такой чудесный наблюдательный пункт! Пограничник бы позавидовал! Почему ты не воспользовалась им, если слышала какой-нибудь шум? Ну почему?

— А ты не торопись, красавчик, — строго ответила она. — Я завсегда готова помочь следствию. Но на сей раз... Не я виновна, что так все вышло. Ну да, я слыхала шумы: кто-то хлопал дверьми. И я, как и обещалась, побежала наблюдать. Но почему-то ничего не увидала и еще подумала: как темно, может, свет выключили в подъезде? Окна-то малюсенькие на площадке и без света, всегда темно. Потом опять дверьми хлопнули, и я опять — в щелочку. И обратно — темень непроглядная. Вот когда хлопнули третий раз, не выдержала я и дверь отворила. Вот Ваську-то и увидала. Я же обязательная. Раз обещала — стало быть, обещала...

— Вы добросовестная, бабушка, я знаю, — торопил я ее, — но все-таки почему темно было?

— А ты до конца послушай и не перебивай. Выглянула я, а свет-то на площадке включен, но дырочка моя чем-то крепко залеплена. Вот так и было. Еле отлепила ее.

— Фу... — Я вытер вспотевший лоб и уже сам победоносно взглянул на Порфирия. — Ну, теперь-то вы, Юрий Петрович, понимаете? Это не могла сделать Вася. Если бы убила она, то никогда бы не засветилась перед бабушкой. А тут... Слишком уж открыто бегала перед ней.

— Напрасно радуешься, Задоров. Это как раз похоже на ее почерк — навлечь на себя столько подозрений, чтобы они становились невероятными для подозрений. То же было и с убийством Стаса. Вспомни, ведь она все делала открыто. И воду вызвалась наливать в чашку. И поднесла чашку с ядом Стасу. И сама не выпила...

И сейчас все один к одному: она вновь оставляет себе шанс, в который мы обязаны, по ее логике, поверить. В тот вечер убийства она окликнула тебя, тут же состряпав себе минутное алиби. А теперь она залепила дырочку в двери и в это время совершила убийство. А затем уж специально стала мелькать перед соседкой с самым невинным видом, давая нам понять, что виновный человек так себя вести не может. Она вновь оставляет себе шанс на спасение. Кто-то якобы громко хлопал дверью. Но кто — неизвестно, ведь бабуля не могла увидеть!

Нет, тут все предельно ясно, Задоров. И теперь наша задача — найти ее. Вот вы с Вано это и должны немедленно сделать. Впрочем, я имею право приказывать только капитану Зеленцову. Но знаю, что вы все равно станете действовать вместе. Смотри, артист, чтобы в третий раз не саданули тебя по башке. Иначе тебе вообще грозит перспектива потерять голову.

— Спасибо за заботу. Я чрезвычайно тронут вашим вниманием, Юрий Петрович, — криво усмехнулся я. — Но, в свою очередь, тоже хочу вас предупредить: я сделаю все, чтобы отыскать девушку. Но только не для того, чтобы передать ее вам из рук в руки, а чтобы спасти ей жизнь. Неужели вы так и не поняли, что ее жизнь под угрозой? Что она, возможно, была свидетелем убийства и теперь ей грозит настоящая опасность? Но если что-нибудь с ней случится...

— С ней ничего не случится, Ник.

Вано опустил свою тяжелую, сильную руку на мое плечо — я был не один. И я повторил, как эхо:

— Да, с ней ничего не случится.

Оставив Порфирия в квартире Толмачевского и предоставив ему полную свободу вычислять, вынюхивать и расспрашивать, мы с Вано выскочили за дверь — нам нужно было найти Василису.

...Первым делом я позвонил домой и узнал у жены, не звонил ли мне кто-нибудь в мое бесконечное отсутствие. Предчувствия оправдались: звонила девушка, но она не назвалась. Было это в обеденное время, а потом Оксана ушла до вечера. И не исключено, что в ее отсутствие звонили еще не раз. Следы Васи терялись. Мы предполагали, что она скрывается. Если она видела Анну убитой, то понимала, что первые подозрения неизбежно падут на нее. Но если она видела и самого преступника, то обязана была сообщить о нем Порфирию. Мы терялись в догадках и не представляли, где ее можно искать. Родных у нее не было, друзей и знакомых наверняка без нас уже прощупал Порфирий, поэтому оставалось одно — ждать. Вася должна сама объявиться, и единственным реальным местом встречи была "КОСА".

Поэтому через час мы уже сидели на своих привычных местах, вдыхая аромат розовых цветочков в огромных газонах. Одно место за нашим столиком было свободно. Но мы ждали.

Спешить было некуда, ведь нам с Вано предстоял разговор. Я уже знал, что он работает в прокуратуре, но, кроме этого факта, мне ничего не было известно.

Наш столик, как всегда, был богато заставлен экзотическими блюдами, названия которых я по слогам читал вслух в любезно предложенном меню:

— Альпийский овощной салат с сыром. Гданьский вишневый суп. Пицца по-романски, швейцарский салат из стручков фасоли, "Бомба" витамина С-сорок два по-вашингтонски. Раздельное питание без холестерина. Шикарно, Вано! Здесь так пекутся о здоровье, словно с того света им должна прийти золотая медаль за успешную подготовку покойничков к дальнему пути... И вообще такое ощущение, что я за границей. Гданьск, Рим, Швейцария, Вашингтон! Целое кругосветное путешествие! Вано, тебе не кажется, что пора сделать кашу из мозгов по-русски? Разумеется, берутся свежие мозги самых ярых сторонников нашего несчастного Отечества!

Но Вано не отвечал на мои шуточки. Он крутил в руках бутылку вина. Я не сразу заметил, что это не "Реквием ночи".

— М-да-а-а, Ник. Действительно, пришло время сделать кашу из наших мозгов: вычислили нас, мы с тобой полные кретины! Особенно — я. Толмачевский не дурак, он быстро сообразил, почему мы с тобой распиваем здесь водку, а их чудесным янтарным напитком брезгуем. Усек?

— Но ведь это довольно подозрительно! И они, если не полные дураки, это понимают! Сразу убрать вино означает для них — подписаться под тем, что в нем были наркотики!

— А ты поди докажи! Вот так-то... И потом, все это наталкивает на мысль, что в этих бутылках изначально были наркотики. Иначе они могли просто затаиться и какой-то срок не подсыпать их в вино. А они поспешили вообще убрать "Реквием ночи". Эти бутылки, видимо, доставлялись прямиком из-за границы. Впрочем, нужно это проверить. Возможно, нам только сегодня не подали этого вина в наказание за распивание крепких спиртных напитков.

Вано обвел взглядом переполненный зал и у входа заметил скучающего маленького Варфоломеева. Вано поманил его пальцем. Тот не горел желанием подходить к нашему столику, но пришлось подчиниться долгу, и он медленным шагом приблизился к нам, наклонив голову.

— Добрый вечер, — пробасил худенький Варфоломеев, и я с грустью заметил, что он не вырос за это время, и не пополнел, и даже не потерял голоса. — Чем могу быть полезен?

— Не могли бы вы вызвать господина Толмачевского, хотя он такой же господин, как я статский советник при министре финансов. И тем не менее... Он нам нужен по важному делу, — вежливо пробасил Вано.

— К сожалению, господина Толмачевского сегодня не будет. Он предупредил, что неважно себя чувствует...

Мы с Вано одновременно усмехнулись. Ах, наше высочество неважно-с себя чувствуют-с. Это вполне проясняет дело: на сегодня он подозреваемый номер один. Но разыскать его — дело трудолюбивого Порфирия, нас же в данный момент интересует другой человек, почему мы и околачиваемся в этой малине, давясь иноземными блюдами.

— Скажите, — Вано вновь обратился к швейцару, — а почему нам не подали прекрасное ароматное вино, кажется, оно называется "Реквием ночи", так?

— К сожалению, — спокойно отчеканил Варфоломеев, — поставки этого вина прекращены. Я не в курсе дела, но господин Толмачевский упомянул о том, что наши западные партнеры прервали с нами договор по причине его нецелесообразности.

— Весьма актуальная и веская причина.

Мы с Вано многозначительно переглянулись. Значит, наши опасения оказались верными: это дело рук Толмачевского. Но самое страшное, что ни его, ни Василисы не было в клубе, и не исключено, что... Мне стало страшно, но я ничего не мог изменить. Оставалось самое мучительное — ждать и надеяться, что у Васи хватит ума здесь появиться.

Варфоломеев покинул нас, и Вано ободряюще похлопал меня по плечу.

— Не волнуйся, Ник! Вася неглупая девушка и понимает, что за ней могут следить. Она так просто не сдастся и обязательно разыщет нас. Ты должен потерпеть, Ник. Должен. Нам уже почти все известно. Осталась самая малость. Ты должен быть сильным, Ник, как и тогда, когда в лицо мне бросал гневный монолог правдолюбца.

Я выдавил из себя улыбку. Если честно, я устал быть сильным.

— Что ж, Вано, ты теперь должен скрасить наше ожидание красочным объяснением. Я подозревал, что такие яркие мохеровые шарфы не носят представители нашей благородной богемы, тем более крест-накрест. Но додуматься до того, что ты — представитель закона... Нет, мои мозги не дотянули. К тому же ты так искренне переживал свою незаслуженную отсидку, что даже меня, искушенного артиста, сумел обвести вокруг пальца. Я и не подозревал, что наша прокуратура славится такими блестящими талантами!

Вано невесело усмехнулся и залпом выпил бокал терпкого вина, после чего глубоко затянулся сигаретой.

— Дело не в таланте, Ник, а в том, что мне фактически ничего и не приходилось играть. Я переживал искренне...

Я вопросительно молчал.

— Пойми, этот парень действительно существовал. И его звали, по иронии судьбы, так же, как и меня. Только все его звали не Иваном, а Вано. И жена у него была...

— Но ты-то тут при чем, Вано? Или как тебя, Ваня, Иван?

— Нет, — он отрицательно покачал головой. — Я привык к Вано, но это не главное. Ты помнишь, я тебе рассказывал про следователя, который вел дело этого парня и который до конца защищал его, а в итоге отступился, фактически подписав ему приговор? Ты это помнишь, Ник? Ты еще тогда заявил, что тот следователь — самый некрасивый персонаж в моей драме, что можно понять отца Стаса: он защищал сына, понять даже самого Стаса: он защищал свою свободу. Но следователь...

Этот славный парень, красноречиво говоривший о чести и совести, в итоге оказался главным виновником: он предал своего подследственного, прекрасно зная, что тот не виновен. Так вот, следователем этим был я, Ник. И на моей совести смерть этого парня. Ты был почти прав, сказав, что у меня оставался выбор. Да, он был: я мог лишиться работы, мог сам, в конце концов, сесть за решетку, но спасти при этом свою честь. Я же пытался сохранить свой покой и в итоге себя потерял, потому что покой мне стал не нужен, его я тоже потерял. Я сам отказался от места главного следователя прокуратуры по особо важным делам, и на моем месте теперь Порфирий. После всего случившегося я не мог успокоиться очень долго. И спустя уже несколько лет, когда умер этот несчастный скульптор, решил занять его место в "КОСА". Может быть, вначале у меня и были мысли о смерти, но ты знаешь: я не слишком чувствителен на этот счет, поэтому трезво рассудил, что еще пригожусь живым. В "КОСА" не все было гладко. Я это почувствовал. И вступил в игру...

— Но скажи, Вано, как умер тот скульптор?

Вано вновь залпом выпил, и его глаза заслезились, он смотрел куда-то мимо меня. Он не играл. Он жил прошлой болью, словно всю боль того парня взял на себя.

— Как он умер, говоришь? — Вано рукавом цветастой рубашки вытер капельки вина с губ. — Как... Вот так и умер. Судьба его умерла. Он за Стаса четыре года отбарабанил в тюрьме. Красавица жена бросила его. И, как теперь оказалось, влюбилась в Стаса. Он вернулся в никуда. И ни с чем. "КОСА", к его несчастью, как раз в это время открылась. И он, уже не раздумывая, пришел сюда. А потом, так же не раздумывая, вышел отсюда. Но уже далеко-далеко...

Его смерть на моей совести. Я, в общем, прочувствовал то же, что и он. Но в отличие от него я решил бороться, чтобы спасти жизнь другим... А Стас... Ты знаешь, мы сразу узнали друг друга: он же по делу проходил. Я его тогда ненавидел. И, увидев в клубе, испугался, что он откроет мое истинное имя, тогда все планы мои рухнут. Но ему, как оказалось, было невыгодно меня узнавать, ведь я про него мог сразу же рассказать не самую красивую историю. Вот поэтому мы и сделали вид, что не встречались раньше.

— Но Анна... Она ведь тоже должна была проходить по делу. Ты должен был знать ее...

— В том-то и дело, Ник, что она тогда сильно болела. Это подтверждали медицинские справки. Ее срочно отправили на юг. Что-то с легкими. Мы получили от нее только письменные показания и врачебное заключение, что выступать в суде она не в состоянии. Понимаешь? А этот скульптор Вано... Он на нее просто молился. И, безусловно, не мог пережить, что она ушла к парню, который на них напал. Это пережить не каждый сможет... Нужно быть очень сильным...

История становилась все запутанней. Однажды вечером скульптор по имени Вано возвращается со своей женой Анной из театра. Или кино, не важно. Вдребезги пьяный парень Стас с байроновской печалью на лице и ножом за пазухой пристает к Анне. Муж, естественно, вступается за жену и изо всей силы бьет его первым попавшимся камнем. Но не без помощи следователя, тоже, кстати, Ивана, защитник попадает за решетку на несколько лет, потому что папа нападавшего — очень влиятельное в городе лицо. Вано-скульптор возвращается из тюрьмы и узнает, что его любимая жена связалась с мальчишкой Стасом. Он накладывает на себя руки с помощью благотворительного клуба "КОСА". А у мальчика Стаса есть девочка Василиса, которую он немедленно бросает, как только вновь встречается с Анной. Но красавица Анна отвергает его, поскольку у нее появляется дружок Толмачевский. И Стас мечется по многомиллионному городу в поисках своей королевы. Каким-то образом следы приводят его в "КОСА". И вот тут...

Тут он узнает что-то очень важное про этот клуб, что ему вовсе и необязательно было знать. В итоге его убивают. Подозрения падают на Василису. Но еще существует человек, который в ночь убийства был за кулисами. Это, похоже, Анна. И, как только мы до нее добираемся, ее убивают. Вновь следы теряются. Тьфу ты! Черт ногу сломит. Хотя, может, черт и сломит ногу, но только не мы с Вано, потому что остается главное действующее лицо в этой драме — господин Толмачевский! Хозяин благотворительного клуба с умилительным до слез названием — "КОСА". Итак, Толмачевский!

— Нам нужен Толмачевский, — твердо сказал я Вано.

— Нам нужна Василиса, — не менее твердо ответил он. — Ее жизнь теперь очень дорого стоит, и я тревожусь, почему она до сих пор не появилась.

Я тревожился не меньше, но в глубине души чувствовал, что Толмачевский за ней не охотится. Для него теперь главное — спастись самому, и он, по-видимому, где-то скрывается.

— Скажи, Вано, а ты и впрямь меня подозревал?

— В той же степени, что и ты меня. Верить не хотелось, но и доверять полностью не имел права. Ты частенько довольно подозрительно себя вел. Конечно, в глубине своей щедрой, открытой души я был уверен, что ты не виновен. Ты мне сразу показался честным парнем. Но, Ник... В моей практике нередко случались такие непредсказуемые вещи и люди себя вели так неожиданно, что полностью доверять кому бы то ни было я просто отучился. Поэтому... У меня были основания подозревать тебя. Ведь именно ты все время был рядом с Васей, у тебя была отличная возможность подсыпать яд в чашку. А могли вы это сделать и вместе.

И потом... Афродита, я тогда следил за тобой. Никто по лестнице не спускался, это показалось мне подозрительным. Возможно, ты для отвода глаз подстроил это нападение на себя, уж слишком легко отделался. Опять же, за мной почему-то следил. Думаешь, я не засек этого? Плохо работаешь, сыщик! Непрофессионально!

Да и в случае с Анной... Вновь на месте преступления — ты. Вот я и решил — рискну. Ты даже умудрился чуть меня не прихлопнуть, но после твоего монолога... Он совершенно меня обезоружил, и я тебе окончательно поверил. Вообще-то в глубине души я доверчивый и романтичный парень. И такие монологи меня покоряют.

— Вано. И все же... Очень странно, Вано, что ты даже не подумал, что у меня просто нет мотивов для всех этих убийств!

— Мотивы... Об этом потом. Когда дело окончательно прояснится. Я еще и служивый, Ник. И служба бывает дороже дружбы. Во всяком случае, на время...

Вано не успел закончить — его глаза округлились. Я повернул голову к входной двери, и мое сердце подпрыгнуло от счастья. Вася. Ну, конечно же, Вася. Это она. Она не могла не прийти.

Вася, не оглядываясь и абсолютно ничего не боясь, приблизилась к нашему столику и заняла свое прежнее место. Выглядела она неважно. Осунувшееся лицо. Взъерошенные волосы. Бледные щеки. И только глаза, только ее прекрасные серые глаза по-прежнему сверкали и улыбались нам.

— Васька. — Я схватил ее руки и крепко их пожал. — Боже, как я рад тебя видеть! Я так за тебя боялся. Миленький мой, так боялся.

— И не только ты, Ник, — пробасил Вано. — Есть еще хорошие парни, которые не меньше волнуются за хороших девушек. Но, к сожалению, девушки предпочитают бестолковых артистов с черными глазами, которые бесстыдно подражают великому Аль Пачино, хотя сами, по словам моего мудрого соседа, похожи на двоюродного брата Квазимодо.

Мне было не до шуток, и я прервал бесполезный поток слов:

— Вася, тебе нужно уходить: Порфирий наверняка торчит где-то поблизости и может тебя застукать. Он точит на тебя зуб, понимаешь?

Но она, к моему удивлению, даже не шелохнулась. Впрочем, и Вано не плясал от радости, выслушивая меня.

— Это незаконно, Ник, — пробурчал он, — и довольно глупо.

Меня взбесили его слова, и я готов был наброситься на него с кулаками.

— Незаконно?! Глупо?! Незаконно, мой дорогой служитель порядка, держать ни за что в тюряге! И глупо попадать туда во второй раз! А может быть, ты встанешь на ее защиту? Один раз ты пытался уже это сделать! И где твой подзащитный?! Отвечай, где! Не отвечаешь? Прекрасно! Тогда я отвечу! Он далеко-далеко, где не подают салата по-швейцарски и неаполитанского вина. И я не хочу, чтобы девушка повторила его путь!

Удар был ниже пояса, я не имел права так поступать. Это не по-мужски. Вано доверился мне, я знал, что он искренне переживает. Не мне судить его прошлое. Я уже готов был вырвать свой злой и глупый язык, но Вано на удивление спокойно отреагировал на мои несправедливые слова. Видимо, сработала профессиональная привычка. К тому же его поддержала Вася:

— Ник, я уже совершила одну ошибку, когда увидела... ее, убитой... Да, Ник. Я испугалась. И подумала то же, что и ты теперь. Только бежать. Это было глупо, Ник. Тем самым я и навлекла на себя подозрения. Нет! — Она отрицательно покачала головой. — Нет, я больше не буду убегать. Мне это не надо. Я абсолютно ни в чем не виновна, мне нечего опасаться.

— В тюрьму попадают и невиновные граждане. Бывает, их даже судят. — Я тяжело вздохнул. Но смирился со своим поражением.

— Я этого больше не допущу, Ник. — Вано положил свою огромную руку на мою влажную ладонь. — Я не допущу, чтобы Василису судили.

Вася с удивлением смотрела на него: она еще ничего не знала про капитана Ивана Тимофеевича Зеленцова. И я вкратце рассказал девушке его историю.

— Здорово! — Она неожиданно рассмеялась. И вновь превратилась в прежнюю Василису с лукавыми чертиками в серых глазах. — Ловко ты нас обвел вокруг пальца! Ну, конечно, разве скульпторы такими бывают! Лысыми и беззубыми. Они непременно бородатые, лохматые и зубастые! И еще обожают трепаться об искусстве. А ты, Вано, ни разу не заикнулся об этом. Я вообще сомневаюсь, знаешь ли ты, кто такой Роден.

— Догадываюсь, Васенька, — в тон ей ответил Вано. — А ты вообще Бога должна благодарить, что я не какой-нибудь бородатый болтун, а солидный человек, готовый помочь делом. Разве не так?

— Вот это мы сейчас и узнаем. — Я кивком указал на приближающуюся к нашему столику подтянутую квадратную фигуру.

Не иначе, как сам Порфирий посетил столь печальное место. Я не удивился его появлению. Ведь он не за смертью пришел, а по наши души. И меня охватила тревога, хотя рядом и восседал огромный Вано. Я чувствовал, что Васю непросто будет выпутать из этой истории, но даже не предполагал, что дела настолько плохи.

Порфирий был, как всегда, безукоризнен. В болоньевом плащике, туго подпоясанном, и в черном "котелке". В одной руке он держал зонтик, другой изредка стряхивал капельки дождя с плащика. Он не допускал мысли, что какой-то мерзкий дождишко смеет портить его внешний вид. Поначалу он даже забыл, что он делает здесь, в тумане сигаретного дыма, среди запаха спиртных напитков. Наконец он удостоил нас своим вниманием:

— О, смотрите-ка! Три товарища! Прекрасная компания! Подсудимая, следователь и просто артист! Ну как? Перекусили? А вы тут зря времени не теряете. — Порфирий огляделся, и его румяные щечки еще ярче вспыхнули пунцовым огнем. — И женщин сколько красивых! И еда какая! — Он не удержался, схватив с нашего столика кусок розовой ветчины с вкрапленными оливками и перчиком, и стал медленно жевать, причмокивая и блаженно вздыхая. Видно, по вкусу ему пришлось иноземное блюдо. Мне в который уже раз мучительно хотелось съездить по этой румяной роже. Я сжал кулаки. А он достал из кармана безукоризненно белую накрахмаленную салфетку в мелкий цветочек и промокнул ею жирные губы. Вася неожиданно протянула ему бокал бордового искристого вина.

— За встречу, Юрий Петрович?

— Вы же знаете, милая, что я не пью. Мне отвратительны эти пагубные привычки. Заметьте, человек — часть природы, а все дети природы — и звери, и птицы, и растения — не имеют столь отвратительных пристрастий.

— У них слабо развит мозг. А кое у кого вообще отсутствует, — не выдержал я. — Кстати, люди умственно неполноценные тоже не имеют этих пристрастий. К сожалению, пагубные наклонности — неизбежность технократического общества. Но, в общем, я приветствую здоровый образ жизни и надеюсь, что стержнем цивилизации когда-нибудь обязательно станет умеренность. — Я махнул рукой: мне не хотелось продолжать с ним дискуссию, хотя ради Васи я мог вытерпеть и это. Честно говоря, я никогда не верил слишком уж правильным людям. Они тоже своеобразные приверженцы крайности. Крайне же правильными могут быть только подлецы или дураки. На роль последнего Порфирий не подходил, а вот с первой ролью мне еще следовало разобраться, поэтому я терпеливо ожидал дальнейших событий. Долго ждать не пришлось.

— Ну что же, Воронова, — ласково обратился к Васе Порфирий, — как говорится, карета подана.

Вася растерянно переводила взгляд с меня на Вано.

— Юрий Петрович, — нахмурился Вано, — я попрошу вас объяснить причины ареста Вороновой.

— Ох, Зеленцов, — тоненько захихикал Порфирий, — кому, как не вам, досконально известны права человека, как и правоохранительных органов. Я уверен, на моем месте вы поступили бы так же, если бы по делу проходила другая, не известная вам обвиняемая. Ведь вы прекрасно понимаете, что все имеющиеся факты — против Вороновой. Убиты два человека! Это вам не шуточки, дорогой, и не игра в дружбу, и не коллективное прочтение книжки "Три товарища". Вороновой поверили. Ее отпустили. И вновь — убийство. А вы еще спрашиваете, по какому праву?

Я чувствовал, что в глубине души Вано согласен с Порфирием. Я его даже не очень осуждал: он ведь всего лишь ищейка. Но простить то, что он так быстро отступился, я не мог. Вано сидел, низко опустив голову и уставившись в одну точку. Наконец он поднял тяжелый, потухший взгляд, и наши глаза встретились. Я стиснул зубы в ожидании ответа.

— Ник, — медленно, подбирая слова, начал Вано, — поверь, все образуется. И потом, что я могу теперь сделать? Махать кулаками, драться? Нет, Ник. Формально на сегодняшний день все улики против Василисы. Но я не верю в ее виновность. Только... что, кроме этой веры, я пока имею? Вера — это не факт. И тем более — не закон. Преступник подтасовал факты так, что мы в них завязли по уши и не можем никак выбраться. По закону мы обязаны задержать Васю до полного прояснения картины преступления. И главное теперь — как можно скорее разыскать настоящего преступника. Как можно скорее! Это единственное, что мы для нее можем сделать...

Мое терпение окончательно лопнуло. Навалившись всей тяжестью своего тела на стол, я схватил Вано за ворот цветастой рубахи и встряхнул изо всей силы. Мое лицо перекосилось от злости. Побелевшими губами я прошипел:

— Говоришь, формально... А ты знаешь, что такое один день в тюрьме?! Черт! Один час в тюрьме! Ты это знаешь?! Нет, Вано, это уже далеко не формально, когда со всех сторон давят стены, когда дышать нечем и не хватает воздуха, когда понимаешь, что это — тупик, склеп, в котором ты погребен навечно и заживо! Вано! Живому человеку там делать нечего! Особенно если он не виновен. Это не формально, черт тебя побери! Вам нужно заполнить какие-то дурацкие бумажки, исписать чернила. Но чем вы восполните дни, проведенные ею за решеткой?! Какие подберете слова за причиненное зло?! Душа, Вано, — это не формальность. И от нее не отделаешься с помощью красивых слов! Я верил тебе... Но... Черт с тобой! Я сумею защитить ее сам!

Я так же резко расцепил свои посиневшие пальцы и встал между Васей и Порфирием.

— Она никуда не поедет! Слышите, никуда!

На Порфирия мой гневный монолог не произвел никакого впечатления, мне показалось даже, он развеселился. И, глядя на меня кругленькими невинными глазками, с аппетитом дожевывал очередной кусок ветчины.

— Поедет, Ник, еще как поедет. — Он неприлично громко проглотил прожеванное мясо. — Хотя бы для того, чтобы дать показания, что она делала в квартире Толмачевского. Этому есть свидетель. А свидетель, Ник, это, ух, какое большое дело!

Я не выдержал и замахнулся, но мою руку перехватил Вано и до боли выкрутил ее за спину.

— Не будь дураком, Ник.

— Ну, почему же! — Порфирий растянул в милой улыбочке тонкие губы. — Молодой человек явно желает погостить у нас пару-тройку суток.

Его слова отрезвили меня. Конечно, Порфирий не упустит такого удачного момента и упечет меня за решетку. А там я, уж точно, буду не в состоянии помогать Васе. Разве что смогу с ней перестукиваться. Нет, такая перспектива меня не прельщала. Видимо, не прельщала она и Васю. Она крепко-крепко обняла меня за шею.

— Ник, успокойся. Я тоже верю, что все образуется. Ты мне сможешь помочь только здесь. За меня не волнуйся. Слышишь? Я очень люблю тебя, Ник. Потерпи чуток. И береги себя, хорошо?

Я молчал. Горький комок подкатил к моему горлу, и я, как полный придурок, не мог выдавить из себя ни словечка. Вместо того чтобы я утешал девушку, которая направлялась совсем не в дом отдыха, она успокаивала меня, так ничего и не предпринявшего, чтобы выпутать ее из этой скверной истории. Я неожиданно встретился взглядом с Порфирием: у него на губах застыли словечки в наш адрес, но он мудро решил оставить их пока при себе. Наверно, он тоже иногда читал романы и помнил, что сцена расставания должна проходить при полной тишине, почему и называется немой сценой.

Я наконец отпустил Василису, легонько подтолкнув к Порфирию.

— Конечно, он, увы, не Мегрэ и не Ниро Вульф.Но, думаю, Васенька, этот человек еще способен сообразить, что первым делом следует искать господина Толмачевского, который, вне всякого сомнения, является истинным убийцей. Когда же он его отыщет... Хотя скорее отыщу его я, но это не важно. Так вот, Васенька, тогда-то будет и на нашей улице праздник! А некоторых любителей формальностей после этого наверняка понизят в должности, и им придется сменить кожаное кресло на табурет, в который я не премину всадить гвоздь по старой формальной дружбе.

— Вы очень любезны, Никита Андреевич, — улыбнулся в ответ Порфирий. — Кстати, насчет господина Толмачевского, этого молодого преуспевающего бизнесмена. Вы такой шустрый, такой любознательный, а неужели так и не вынюхали? У него опять же — железное алиби. Во время убийства он имел честь пребывать на важнейшем заседании управляющих ночными клубами, проходившем в центре города. Именно в это время, по мнению экспертов, и произошло преступление.

Он держал официальную речь этак минут на тридцать — сорок и вообще на протяжении заседания ни разу не отлучался из зала заседаний. Даже в туалет, бедняга, не выходил! Впрочем, расстояние от этого офиса в центре города до его квартиры — минут сорок езды на машине. Так-то вот, мой друг. А крыльев за его спиной я как-то не замечал. Да и при том, что он человек не бедный, думаю, сапоги-скороходы не сумел приобрести. Но, безусловно, мы доставим его в прокуратуру для дачи показаний. Безусловно. Только, увы, арестовать его мы не вправе. Так что советую побыстрее помириться с вашим лучшим дружком Вано и выпить за... — Он запнулся и обвел глазами зал. — Ну, хотя бы за всех этих несчастных, помышляющих о смерти. Все-таки, поверьте, жить веселее. Или вы так не считаете?

Он, вежливо взяв оторопевшую Васю за руку, медленным шагом направился к выходу. Со стороны они напоминали вполне приличную парочку, если и не влюбленных, то довольно добрых приятелей, и за соседними столиками на нас вообще никто не обратил внимания. Никто и не подозревал, что здесь бушевали страсти и одного из нас ведут в тюрьму. А может быть, просто никому до этого не было дела.

Всего один раз Вася оглянулась, не сумев скрыть печали в серых глазах. У меня защемило сердце, и я поскорей повернулся к Вано.

— Ну, а теперь скажи, за что ты на этот раз держался? За какое кресло? Ведь на твоем уже давно восседает Порфирий! Или ты так ценишь эту работу, весь смысл которой заключается не в том, чтобы найти истинного виновника преступлений, а в том, чтобы заполнить нужный документ?! Молчишь, Вано? И правильно делаешь! Я никогда тебе больше не поверю. Никогда!

— Ник, — глухо выдавил Вано. — Я знал, что у Толмачевского железное алиби. Я ничего не мог поделать, Ник!

— Знал... — Я глубоко затянулся сигаретой. Мои руки заметно дрожали, но я и не пытался скрывать эту мелкую дрожь. — Значит, знал и тем не менее не уговорил Васю уйти со мной. Скрыться хотя бы до поры до времени, когда найдут настоящего убийцу.

— Да, Ник, не уговорил. — Голос Вано стал тверже, и он уже открыто смотрел мне в глаза. — И правильно сделал. Ты очень скоро это поймешь. Потом, я не артист, и не в моих правилах устраивать представления на глазах у публики. Да и красочных монологов я произносить не умею. Все это сделал за меня ты, Ник.

— А ты в это время сидел и молчал, потупив глазки. Прекрасно, Вано. Может быть, ты исправно выполнил свой служебный долг, но не долг настоящего товарища. Ты вполне мог заступиться за Василису, хотя бы словом. Но ты промолчал, как тогда... Ведь тебе как никому известно, что молчание дорого обходится.

— Дорого, Ник. Но иногда оно просто необходимо. — Вано не отрывал от моего лица своего жгуче-черного взгляда. — И теперь мы не имеем права на такую роскошь, как выяснение отношений. В любом случае, мы в одной упряжке, даже если не всегда удается понять друг друга. Наша основная задача теперь — отыскать убийцу. Если это не Толмачевский, то кто? Кто, Ник?

Я тяжело вздохнул. Я не имел понятия.

— Если это не Толмачевский, то кто-нибудь из его команды, — предположил я.

— Я тоже так думаю. Поэтому и стоит еще раз присмотреться к "КОСА". И прямо сейчас. К сожалению, господин управляющий отсутствуют-с. Но... — Вано неожиданно запнулся, нахмурив густые брови, которые особенно ярко выделялись на фоне лысого черепа.

— Да, Вано? Так о чем же ты подумал?

— Ник, а ведь мы фактически ничего не знаем о "КОСА". Разве не так? Мы здесь прекрасно проводим время, пьем, болтаем, смотрим представления. Потом гоняемся за тенью загадочного убийцы. Но о самых простых вещах нам не пришло в голову подумать.

— И что это за вещи? Из чего состоит салат "Се ля ви" или чем поливают мясо "Оссобуко"? Надеюсь, тебе не пришло в голову, что здесь прибивают несчастных посетителей, разделывают их мясо и стряпают из него различные блюда, чтобы накормить других, не менее несчастных членов "КОСА", которых потом тоже мочат, и так бесконечно...

— Оригинальная мысль, Ник. Особенно если учесть, что все эти вкусности бесплатно. Но если серьезно... Тебе не показалось странным, что таким шикарным заведением заправляет фактически один человек? А именно — Толмачевский. Всякие официанточки и поварихи, которых не так уж и много, безусловно, не в счет. Когда Толмачевский отсутствует — посетители обращаются непосредственно к швейцару Ворфоломееву. К швейцару, хотя, если рассудить трезво, у любого директора просто обязан быть заместитель!

— Должен, — согласился я, — но не обязан. Мы живем в свободной стране, и Толмачевский свободен в своем выборе.

— Ну, допустим, о свободной стране ты можешь рассказывать с голубого экрана, но дело не в этом. Толмачевский выбивается из сил, но все делает, все решает исключительно самостоятельно.

— К чему ты клонишь, Вано? Я согласен, это довольно подозрительно. Но, если учитывать, что "КОСА" сама по себе не образец высокой нравственности и культуры... То это вполне объяснимо. Толмачевский не желает привлекать к темным делишкам лишних свидетелей. И в чем-то он прав: даже лучший друг, почуяв сырой запах камеры, забудет, что недавно кровью клялся молчать, — это истина. Толмачевский же хитер и умен. Возможно, о многом знала Анна. Вот ее и убрали.

— Анна, — задумчиво протянул Вано. — Но, знаешь, Ник, создается впечатление, что Толмачевский — не первая скрипка. Возможно, вторая. Возможно, третья. Но только не первая! За всем этим стоит более умная и более хитрая голова. Господин управляющий тоже далеко не глуп, но в целом — он типичный молодой русский бизнесмен, который непременно должен подчеркивать свою деловитость красным пиджаком. Скажи, Ник, в какой цивилизованной стране уважающий себя делец явится на заседание в ярко-красном или ярко-зеленом костюме?

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Вообще-то мне дела нет до цивилизованной страны и уважающих себя дельцов. Но в том, что показателем недешевого образа жизни является такая безвкусная дешевка, ты совершенно прав.

— Именно, Ник! Толмачевский — всего лишь представитель, жалкий представитель новоявленных буржуа, которым глубоко плевать на искусство, красоту и прочую, не нужную им ерунду. Здесь же замешаны более умные люди, заинтересованные в более важных вещах и не пользующиеся такими дешевыми атрибутами, как Толмачевский.

— Возможно. — Я вздохнул. — Но пока это только предположение.

— В таком случае, мы на месте и проверим кое-какие вещи. Первым делом мы должны выяснить, совпадение ли то, что и у Васи, и у Стаса хранились в доме ценные вещи. Мы возьмем список погибших и список тех, кто по разным причинам покинул этот клуб.

Я начинал понимать. Несмотря на то, что я еще злился на Вано, он был мне нужен: в его лысой голове рождались довольно серьезные догадки.

Через несколько минут после нашей убедительной просьбы, которая сопровождалась размахиванием красной книжки, принадлежащей капитану Зеленцову, швейцар Варфоломеев любезно предоставил нам список посетителей "КОСА", не переставая при этом почтительно кланяться и как можно любезнее улыбаться. Хотя по выражению его глаз я отлично понял: если бы он осознал, что живет в свободной стране, то давно вытащил бы пулемет и уложил нас на месте. Но до него, видимо, еще не дошло истинное понятие демократии по-русски. Поэтому он вынужден был терпеть наши ухмыляющиеся рожи, к тому же что-то без конца жующие и пьющие на халяву.

— Та-а-ак, — протянул Вано, внимательно пробегая глазами по списку. — Хитро продумано, почти все фамилии незнакомые. Но...

Вано не успел договорить, как я выхватил список самоубийц. И быстро по нему пробежался.

— Для тебя, конечно, незнакомые, — ехидно заметил я. — При условии, что в театр тебя первый и последний раз водила любимая бабушка. О том, что такое опера и балет, ты, естественно, не имеешь понятия. В киношку, возможно, бегал недавно, но на титры тебя уже не хватило. А музыку ты наверняка слушаешь по радио, жуя на кухне жареные котлеты...

— Прекрати, Ник, — оборвал меня на полуслове Вано. — Я хоть и не отличаюсь особыми познаниями в искусстве, но знаменитостей все-таки знаю. В том-то и дело, что самоубийцы — люди действительно творческих профессий, как и положено, но заметь: далеко не звезды. Поэтому их смерть прошла незамеченной. Не вызвала общественного резонанса, понимаешь? Вот почему деятельность "КОСА" протекает сравнительно гладко. Без излишних осложнений. Не вызывая чрезвычайного любопытства ни нашей, ни зарубежной публики. Любопытства, которое для клуба вовсе не желательно.

Я полностью согласился со своим другом. Действительно, в "КОСА" преобладали далеко не звезды. Если же эти люди и были когда-то знамениты, то за сто лет до нашей эры, и с тех пор все позабыли об их существовании. Очень несправедливо. Творческие личности нужны только тогда, когда они занимаются творчеством. Звезда блеснет. Звезда потухнет. И никто уже не помнит, насколько ярко она горела. Особенно это касается артистов. Безусловно, не всех, а только тех, которые не сумели приспособиться к своей профессиональной ненужности, не сумели заполнить собой телевизионное время бессмысленных телевизионных передач, не захотевших в нужное время кому-нибудь поклониться и кому-нибудь пригодиться. Они просто отчаялись. Они просто жили как умели.

И мне было искренне жаль этих людей, потому что я был одним из них. Правда, с единственным преимуществом — я сам оставил свою профессию, и мне не на кого обижаться и некого винить. Возможно, я видел в этом один из способов самосохранения. Сохранения себя, своего "я" в наше нелегкое время. Я не хотел от других дожидаться боли. Я причинил себе эту боль сам.

— Завтра же проверим парочку фамилий, — заключил я. — Родственники должны знать, были ли у погибших ценные вещи. А если были, то где они теперь. Но скажу тебе честно, малоприятное это занятие — ходить по домам покойников и тревожить живых воспоминаниями о мертвых.

— Кому ты об этом рассказываешь? Мне-то не однажды приходилось делать это. И я это воспринимаю спокойно. Как врач, который крепко спит ночью после операции, даже, если она прошла не совсем удачно. Он умеет отличать свою вину от безнадежного случая.

— Вот я и говорю, что лучше всего тебе этим заняться. И к примеру... К примеру, начни с Матвея Староверова. Он погиб совсем недавно. Мне искренне жаль его. Он был классным тележурналистом, и смерть его была явно кем-то подготовлена. Впрочем, не только его жаль. Я смотрю на эти фамилии... Кто был лучше, кто хуже... Я знал многих из этих людей, но понятия не имел о том, как они умерли. Правда, ходили слухи, что кое-кто покончил с собой. Но я не придавал этому значения. Творческие люди — народ неуравновешенный, почти все пьющие. По-моему, на это и делался расчет: ведь не случайно в "КОСА" представители исключительно творческих профессий. Они легче всего впадают в депрессию, поддаются панике. Их психикой просто манипулировать. А когда я просмотрел этот список... Знаешь, среди них не было ни одного крепкого парня! Ни одного! Это все очень слабые люди... Мягкие, податливые, излишне впечатлительные...

— Это дельная мысль, Ник. — Черные глаза Вано вспыхнули. — Следует прощупать, каким образом эти люди очутились в "КОСА". Кто конкретно их сюда направлял? Независимо от Суицидального центра.

— Но все же работаем по списку, — ответил я, — ты, как закаленный боец, начнешь с покойников, а я, как легко ранимый артист, пройдусь по живым. По тем девушкам и парням, которые почему-то оставили этот клуб. Постараюсь узнать — почему, а по ходу выясню причину их появления в "КОСА". По рукам?

— По рукам! Я рад, что мы вновь вместе, — улыбнулся Вано.

Я пожал плечами: моя обида еще не прошла.

— Это не имеет значения, доверяю я тебе или нет. Просто теперь я не имею права пренебрегать ничьей помощью, так что правильнее будет сказать — я просто эксплуатирую твой мозг в своих целях.

— И на том спасибо. Я не забуду упомянуть твое имя, когда меня станут награждать за раскрытие самого сложного и опасного преступления.

— А если тебя наградят посмертно? — не выдержал я.

Вано кисло усмехнулся.

— Я постараюсь пережить многих. И особенно любителей подобных заведений. — Он кивнул на посетителей клуба.

— Думаю, для этого большой ловкости и ума не потребуется.

Мы рассмеялись. Я был по-прежнему обижен на Вано, но не мог не признать, что этот человек мне симпатичен и за короткое время стал моим лучшим и, наверно, единственным другом. Наша дружба проверялась ежедневно и чуть ли не ежедневно была на грани разрушения. Но вновь и вновь возрождалась из пепла...

Было уже довольно поздно. Много уже было выпито и много съедено. Членов "КОСА" еще ждало представление, нам представлений хватало и в жизни. К тому же недавняя смерть Стаса слишком потрясла нас, и всякий спектакль в "КОСА" напоминал о ней. Мы не нуждались уже в уверении, что смерть — само совершенство, сама гармония. Напротив, мы сами спешили спасти от смерти живых, внушив им обратное. Поэтому, когда посетители клуба дружно вскочили и по команде колокола задули свечи, мы поспешили незаметно смыться. И уже на улице, задрав головы к небу, любовались полной яркой луной, то пропадающей за густыми облаками, то выплывающей из-за них.

— Да, Ник, это напоминает массовый гипноз, — продолжал рассуждать Вано. — И для этого гипноза создан комплекс продуманных мер. Во-первых, с наркотическими веществами. Хотя еще нет результатов экспертизы, но моя интуиция подсказывает, все так и есть. Второе — красочные ежевечерние представления. После них да еще под воздействием вина действительно убеждаешься, что умереть не так уж и плохо. Этот интерьер зала. Этот таинственный полумрак, эти непонятные кусты с ярко-розовыми цветочками возле каждого столика, как на похоронах. И эти низкие люстры с тремя свечами, как в церкви. Все это подталкивает человека на что угодно, но не на жизнь.

Знаешь, здесь работает очень умная голова. Толмачевский такого не потянет ни за что. Ловко придумано. Собрать всех людей с неуравновешенной психикой в одном месте, чтобы они окончательно друг друга добили своими разочарованиями и трагедиями. Хотел бы я взглянуть одним глазком на этого гениального режиссера, сочинившего "КОСА".

— Чтобы узнать его имя, нужно найти Толмачевского, — предложил я. — Он, думаю, о-очень много знает, если это не его рук дело. Может, он гораздо умнее, чем мы думаем, и только притворяется жлобом-бизнесменом в ярко-бордовом костюме.

— Наверняка Порфирий его уже вычислил. В любом случае я тебе завтра перезвоню, и мы вместе решим, что делать.

Я улыбнулся.

— Нет, Вано. Теперь и я могу тебе звонить. Разве не так? Или, кроме второго лица, у тебя есть еще третье? Может быть, ты вскоре окажешься главой международной полицейской мафии?

— Я тебя разочарую, Ник, но я всего лишь рядовой сыщик. И поделиться с тобой доходами мафии не могу. А жаль. Мы бы неплохо могли провести время. Я бы купил себе ярко-желтый костюм. И все бы тут же поняли, что я — при больших бабках. Но, увы... Кроме всего — я холостяк! А ты безнадежно влюблен.

Я вздохнул.

— И к тому же — женат.

— Говорят, у тебя очаровательная жена. Везет же некоторым. Одним сразу две очаровательные женщины. А другим лишь серые милицейские будни.

— Поверь, Вано, мне очень часто хочется поменяться с тобой местами.

— Очень даже верю, Ник. Да, кстати, на всякий случай: поскольку ты теперь выступаешь в роли детектива, ты обязан хранить служебную тайну.

— Думаю, к моей жене это не относится. Она не раз нас выручала. До завтра, Вано.

И мы, крепко пожав друг другу руки, расстались. По пути к своему дому я не переставал думать о Васе. Рядом с Вано мне было легче: этот парень умел придать сил и приглушить отчаяние. К тому же мой мозг заполняли заботы, обдумывание разных фактов. Теперь же, когда я остался наедине с собой, меня с новой силой переполняла боль. Я видел перед собой любимую девушку совершенно одну. В пустой серой камере. В этом замкнутом глухом пространстве. Кричи не кричи — не дозовешься. Она не заслужила такого наказания. Не заслужила. Я видел ее серые раскосые глаза, в которых застыла печаль. И просьба о помощи. Я видел ее дрожащие тонкие руки, уцепившиеся в железные прутья кровати, и мне вновь становилось страшно. Господи, вдруг ее надолго не хватит? Вдруг она не выдержит этого кошмара? А выдержал бы его я, здоровый, крепкий парень?

Но я старался гнать от себя эти мрачные мысли, чтобы, воспользовавшись моей слабостью, они не переполнили меня, не захлестнули, чтобы я не успел в них захлебнуться. Я гнал, гнал, гнал их, чтобы они не победили меня!

Я ускорил шаг. Как это ни подло, но я вновь нуждался в Оксане. В ее теплом грудном голосе. В ее спокойных жестах. В ее правильных, мудрых словах.

Как это ни подло, но, едва увидев на пороге жену, я тут же заключил ее в свои объятия, одновременно искренне тоскуя о Васе. Я прекрасно понимал — и об этом мне не раз напоминала Оксана, — что я вечный ребенок, который нуждается в утешении, которому страшно сталкиваться лицом к лицу с неприятностями и которому постоянно необходимо чье-то плечо рядом. В данной ситуации было рядом плечо моей жены, и я принял его. Мне нужна была сегодня эта мудрая женщина, чтобы я вконец не отчаялся, чтобы мрачные мысли вконец не одолели меня.

— Опять что-нибудь случилось, Ник? — Она с тревогой посмотрела на меня.

Боже! Сколько раз она произносила эту фразу: "Что-нибудь случилось, Ник?" Боже! Сколько раз она смотрела на меня встревоженным взглядом. И сколько раз мне становилось легче от этого. Оттого, что есть на белом свете человек, искренне переживающий за меня. И сколько раз, чувствуя свою вину перед ней, я так ничего и не желал исправить...

— Случилось, Оксана. А впрочем, нет. Мне просто плохо. Вновь обвиняют невиновного человека. И вновь я бессилен что-либо изменить.

Я торопливо, на одном дыхании поведал жене о том, что случилось этим вечером. Ее потрясло убийство Анны. Она искренне жалела эту женщину, образ которой я описал с таким чувством.

— Она была, наверно, слишком неординарна, Ник, — вздохнула Оксана. — Такие люди часто плохо кончают. Я так никогда не смогу сверкать. Но и за свою жизнь я поэтому относительно спокойна.

Но мой рассказ о превращении скульптора Вано в капитана милиции Зеленцова ее крайне обрадовал.

— Ну и слава Богу! Очень уж меня мучил этот вопрос. А теперь, если вы действуете вместе, я могу за тебя не беспокоиться.

Светлые глаза Оксаны радостно блестели, и она хитро улыбалась. Пришла моя очередь спросить, что случилось.

— Что? Ник, ты прекрасно знаешь, как я за тебя болею. В общем, после того, как ты мне позвонил... Помнишь, я тебе рассказывала про эти наркотические вещества — суициплоиды? Помнишь? Что их фактически невозможно завезти в нашу страну? Они жестко охраняются законом.

— Да, да, милая, — торопливо сказал я, — ну и? Что же потом?

— Не торопи меня, Ник. Всему свое время. Так вот, после этого телефонного звонка я решила действовать самостоятельно. На Порфирия, как я поняла, надежды мало. Он вряд ли поверит вам на слово. И не побежит проверять это вино. Вот я и решила сделать это собственными силами.

— Собственными силами? — От удивления я округлил глаза. — Но как же тебе удалось добыть вино?

— Знаешь, при моих связях это не так уж трудно было сделать. Ведь некоторые мои пациенты, как ты знаешь, стали впоследствии членами "КОСА". Одному из них я и позвонила. И попросила достать мне парочку бутылок этого вина. Якобы для небольшого семейного торжества. Я наплела что-то типа того, что, мол, слышала о прекрасных свойствах этого ароматного напитка. Впрочем, можно было особенно не распространяться: вино действительно чудесное, да и пациент мне многим обязан. Так что он даже счел за честь отблагодарить меня! Ты прости, Ник. Но в ожидании тебя я пару бокалов уже осушила.

— Ради Бога, Оксана! Какие же ты получила результаты? Хотя... — Я махнул рукой. — Если ты безбоязненно пила это вино, значит...

— Ты прав, Ник, — продолжила моя жена. — Ты абсолютно прав. Никаких наркотиков там не было! И быть не могло! Во всяком случае, в закупоренных бутылках.

— Да, их могли добавить непосредственно в клубе, — задумчиво протянул я. — Хотя тогда непонятно другое: зачем было этот "Реквием ночи" убирать из меню якобы под предлогом, что западные фирмы отказались поставлять его?

— Ах так! — воскликнула Оксана. — Значит, этих бутылок уже не существует в "КОСА"? Очень любопытно. Давай рассуждать логически. Если в закупоренных бутылках нет никаких наркотиков, то администрации "КОСА" незачем бояться проверки. И, если бы она специально убрала вино... то навлекла бы на себя еще большие подозрения. Нет, Ник. Тут что-то не сходится!

— Тут все не сходится! Я думаю, Оксана, Вано ошибся насчет вина. У него чересчур разыгралось воображение. Если честно, я и сам сомневался в правильности его подозрений. Вино как вино. Очень приятное на вкус. Нет... — Я покачал головой. — Не здесь нужно искать. Конечно, людей подталкивали к самоубийству, но не таким изощренным способом. Это к тому же рискованно. Да и как можно добыть этот наркотик? И денег сколько на него нужно! И вообще тогда следует говорить о какой-то международной мафии! Это звучит нереально. Администрация "КОСА" действует крайне осторожно, расчетливо.

— Похоже на это, Ник. И все же... Вполне возможно, что кто-то из "КОСА" действовал в одиночку. И Толмачевский, и наверняка Анна бывали за границей. Здесь мафия вовсе необязательна. Можно добывать наркотики непосредственно через частное лицо. Так оно и бывает. Лишние свидетели никому не нужны. Но... Но все же, мне кажется, ты прав. Что-то не вяжется в этой истории. Но я рада, что одно ложное звено в цепи отпало и я чем-то смогла тебе помочь.

— Не чем-то, а очень многим, Оксана! — Я в порыве благодарности нежно поцеловал ее тонкую руку. — Ты избавила нас от лишних хлопот и от лишних подозрений. Так ты говоришь, тебе принесли пару бутылочек этого божественного "Реквиема ночи"? — И я заговорщицки подмигнул. — А не распить ли нам по этому поводу бутылочку?!

Оксана погрозила мне пальцем, и вскоре наш маленький журнальный столик был просто, но со вкусом сервирован. Бутылка "Реквиема ночи" с парой высоких бокалов. Тонко нарезанный сыр. Свежий хлеб с румяной душистой корочкой. Ярко-красные сочные помидоры. Этот стол был сооружен всего за несколько минут, и настолько красиво и аппетитно, что я проглотил слюну, подумав, что наш скромный ужин не идет ни в какое сравнение с дорогим экзотическим ужином в "КОСА". Все-таки Оксана умеет любой ерунде придать элемент изящества, и любое дело горит в ее сильных руках.

Этой ночью мы по-прежнему спали в разных комнатах. Оксана давно смирилась, что мы уже не муж и жена, а скорее верные друзья, и я был благодарен ей за понимание. Она не заводила разговора о разводе, но его неизбежность мы одинаково чувствовали. И я мысленно поклялся себе, что, даже расставшись с Оксаной, никогда не забуду о том, как она мне помогала все это время, и в трудную для нее минуту всегда прибегу на помощь. Хотя мне трудно было представить жену, взывающую о помощи: она всегда справлялась с трудностями сама. И всегда с достоинством. И за это я ее безмерно уважал и ценил. Но любил (наверно, к сожалению) совершенно другую...

Васька... Я мысленно поцеловал ее в губы. Провел ладонью по стриженым пепельным волосам. И сказал вслух:

— Спокойной ночи, милая. Спокойной ночи.

Хотя отлично понимал, что спокойная ночь за решеткой — это миф...

Рано утром меня разбудил пронзительный телефонный звонок. Схватив трубку и услышав густой бас Вано, я не удивился. Он взволнованно и торопливо сообщил, что Толмачевский в данный момент дома и мы немедленно должны отправиться к нему, чтобы застать господина управляющего и выжать из него максимум информации.

Я, накинув пальто на плечи, выскочил из дома, даже не предупредив Оксану. В ее спальне было тихо, и я решил ее не тревожить.

На улице заметно похолодало. Уже закончились те теплые денечки, в которые я перешагнул порог "КОСА". Осень уже не заигрывала с летом, а, напротив, настойчиво и упрямо, не спрашивая ни у кого, утверждалась холодным ветром и мелким дождем. Я, подняв воротник своего длинного черного пальто и уткнувшись носом в бежевый длинный шарф, летел на всех парах навстречу Вано.

Мы встретились неподалеку от дома Толмачевского. Вано на сей раз вырядился в дутую малиновую куртку, из-под которой вызывающе выглядывал толстый свитер, разукрашенный бегущими оленями. Он даже издалека не производил впечатления работника правоохранительных органов: ярко выраженная бандитская физиономия; бритая голова, которую сегодня венчала яркая шапочка с помпоном; остроносые туфли на широком каблуке — все свидетельствовало о том, что этот парень занимается чем угодно, только не защитой рядовых граждан от сомнительных элементов.

Напротив, при первой встрече с Вано каждому наверняка хотелось быть как можно подальше и на всякий случай просить помощи у сотрудников милиции. Впрочем, я его удачно дополнял. Несмотря на то, что моя рожа выглядела чуть интеллигентней и внешний вид был поприличней, можно было подумать, что я босс — маленького роста, горбоносый, в длинном, до пят, черном пальто и грубых черных ботинках на толстой подошве. Босс, на которого и работает отпетый бандит по кличке Вано.

В общем, прохожие на нас подозрительно косились, когда мы решительно направлялись к дому, где проживают милая девушка Василиса и ярчайший представитель молодых бизнесменов, не милый нашему сердцу господин Толмачевский. Со стороны выглядело: мужики идут на дело.

— Силой притащим его к Порфирию, — отчеканил Вано у двери Толмачевского.

Мы резко позвонили и встали по обе стороны двери — на случай, если управляющий станет сопротивляться.

За дверью послышался какой-то шорох, потом звон разбитой посуды и наконец — тяжелые шаги.

Мы застыли в напряженном ожидании.

Дверь широко распахнулась — и на пороге, держась обеими руками за косяк, появился абсолютно пьяный Толмачевский. Стрелять в нас он, безусловно, не собирался, поскольку был не в состоянии даже пошевелить одним пальцем.

— А-а-а, вы... — прохрипел он и неверными шагами направился в гостиную.

Мы, переглянувшись, последовали за ним.

Да, в таком неприглядном состоянии я никогда и не чаял застать господина Толмачевского. Тем более его модерновую квартиру. Запах стоял такой, что я тут же пожалел, что не ношу с собой противогаза. Белое льняное покрывало с фетровыми аппликациями, скомканное, валялось на полу, залитое чем-то жирным и липким. Овальный столик был заставлен пустыми бутылками из-под вина и пива, рядом с которыми валялись объедки колбасы, хлеба, сыра. Кремовые вертикальные жалюзи на окнах были кое-где оборваны, словно за них цеплялись, чтобы не упасть окончательно. Палас — в мокрых грязных следах и крошках. По всей гостиной разбросана мятая одежда.

Конечно, я мог бы сказать, что праздник здесь удался на славу, но это было бы неправдой. Я чувствовал, что Толмачевский пил не от радости. Он — чистюля и аккуратист, ярый сторонник порядка и ярый любитель вещей — наверняка впервые за свою мещанскую жизнь позволил себе такой хаос, и наверняка с горя. Еще вчера в этой самой гостиной лежала убитая женщина. Женщина, с которой он был очень близок. И я видел, что он искренне переживает ее смерть, — это меня несколько озадачило, поскольку совсем недавно я был уверен, что если и не он убил, то непременно приложил руку к этому хладнокровному убийству.

А сейчас я видел перед собой несчастного, в одну ночь опустившегося человека. Его прежде холеное лицо заросло густой щетиной. Всегда аккуратно уложенные волосы теперь беспорядочно взбились и даже кое-где слиплись. Под глазами чернели глубокие круги. Невидящим взглядом он смотрел в одну точку на стене и молчал. Мы с Вано переглянулись. Трудно было поверить, что он играет в боль, а не живет ею. И мы, придя сюда с определенной целью — обвинять его, теперь вынуждены были на месте изменить тактику.

— Игорь Олегович, — начал, неестественно громко откашлявшись, мой друг, — скажите, пожалуйста, Анна...

Но Толмачевский не дал ему до конца высказаться. При имени Анны он вздрогнул, как-то весь съежился, часто заморгал — и по его небритым щекам потекли крупные слезы.

— Анна, — прошептал он совершенно белыми губами. — Боже, Анна... Это неправда. Конечно же, это неправда. — И он, как ребенок, с надеждой посмотрел на Вано. — Ведь она жива? Скажите, она жива?

В ответ Вано опустил голову. Вдруг Толмачевский засмеялся. Он смеялся с каким-то надрывом, запрокинув голову. Не скажу, что мне понравился этот смех. Я даже невольно поежился. Но у Вано нервы были покрепче моих.

— Игорь Олегович, — уже гораздо суше, без лишних сантиментов отчеканил Вано. — Игорь Олегович!

И этот леденящий хохот также резко прервался — спокойный тон моего друга на миг привел в чувство Толмачевского. Он оглядел нас более осмысленным взглядом, словно только теперь увидел. Потом взял бутылку с оставшимся вином и попытался налить в бокал, но это ему не удалось: его руки так дрожали, что вино пролилось на когда-то белые штаны. Он поморщился и громко выругался, как последний грузчик, начисто забыв, что еще вчера демонстрировал свою высокую культуру в самых престижных кругах общества, здороваясь за руку со столичными знаменитостями. И почему только горе отрезвляет человека? Почему для того, чтобы стать собой, нужно обязательно пережить боль?

Вано сам налил Толмачевскому полный бокал вина. Тот залпом выпил и глубоко вздохнул. Глаза его заблестели, ему стало гораздо легче, и он даже нашел силы вспомнить, что является не кем иным, а господином Толмачевским, и с высоты своего сомнительного положения высокомерно взглянул на нас. Но хватило его не надолго: как только Вано напомнил ему об Анне, он сразу же сник и вновь, как страус, втянул голову в плечи. Имя Анны на него действовало магически. И он не мог уже думать о себе. Он думал о ней. Наверное, черт побери, он ее очень любил! И, видимо, было за что любить такую женщину.

— Вы обязаны помочь следствию, — продолжал в том же тоне Вано, — обязательно должны. Я не могу и не хочу обвинять вас. У вас железное алиби. К тому же я вижу, насколько вам тяжело. Но одновременно с этим я уверен, что вы знаете убийцу. И, если вы действительно любили эту женщину, ваш долг — назвать имя преступника!

— Мой долг, — вяло повторил за Вано Толмачевский. — Любил... Какое теперь это имеет значение? Какое?.. Господи, если ее нет... Где она теперь?.. Анна... И что вы понимаете?.. Все к черту! Все! Зачем мне теперь эти бабки! Зачем эта мебель! Эти тряпки! Картины!

Он неожиданно вскочил с места и изо всей силы ногой перевернул стол — все повалилось на пол.

— Зачем?!! Когда она мертва! Когда уже ничто не воскресит ее!!!

Он стал отчаянно срывать со стен картины авангардистов, топтать их ногами.

— И что, что теперь имеет ценность?! Это? К черту это! Какая это ценность, если она мертва! Только жизнь... Единственное, что имеет цену! Только жизнь. Но мне... Зачем мне она теперь... И на что я ее тратил, Господи, на что?..

Толмачевский явно впал в беспамятство, и я сделал попытку успокоить его. Но Вано резким движением руки остановил меня. И прошептал:

— Не стоит, Ник. Ему это сейчас нужно. Он должен все это выплеснуть, только тогда, возможно, успокоится, и у нас появится шанс, что он все расскажет. Да к тому же и протрезвеет, а это очень нужно...

Толмачевский продолжал громить все, что попадало под руку. Билась вдребезги посуда из богемского стекла. Разлетались осколки статуэток. Рвались на части яркие, дорогие тряпки. А мы терпеливо ждали, когда это закончится. Наконец он резко остановился. Расчет Вано оказался верным: управляющий как-то враз отрезвел и взглянул на нас вполне осмысленным взглядом.

— Что вам угодно, господа? — тихо и спокойно спросил он.

— Вы должны помочь нам, — терпеливо повторил свою просьбу Вано, — должны, Игорь Олегович. Я не поверю, если вы станете утверждать, что не знаете убийцу.

— И правильно не поверите, — неожиданно откровенно признался Толмачевский, чем совершенно нас ошарашил. Видно, его настолько потрясла смерть любимой женщины, что теперь он был готов на все. И главное — на правду. И все же мы слишком рано обрадовались. Вано наклонился вперед. И его глаза жадно заблестели.

— Значит, вы можете назвать убийцу, Игорь Олегович?

Толмачевский также спокойно кивнул головой.

— Могу.

Наступила тишина, и только напольные часы красного дерева тикали неимоверно громко — их удары совпадали с ударами моего пульса. Я тоже внезапно успокоился, физически вдруг ощутив, что все самое страшное — позади, что совсем скоро я встречусь с Васей и моя жизнь наконец-то изменится в самую лучшую сторону.

Мы, затаив дыхание, ждали ответа. Мы не прерывали молчания, словно боялись спугнуть Толмачевского.

— Я знаю убийцу, — наконец произнес управляющий, — но не скажу его имени.

— Почему? — не выдержав, громко выкрикнул я, и удары моего пульса вновь намного перегнали тиканье напольных часов.

— Я должен сам... Сам кое-что решить, разобраться и убедиться. Я не во всем уверен. И потом... — Он взглянул на часы. — Через час я должен быть в прокуратуре. До этого времени я успею кое в чем разобраться. И, именем Анны клянусь, я это сделаю.

— Вы убьете его! — закричал я. — Вы не должны этого делать!

Глаза Толмачевского недобро блеснули.

— А что, по-вашему, я должен делать? Ждать суда? Ждать милости от закона? А если закон окажется настолько милостив, что пожалеет преступника?! Что тогда? И даже если приговор вынесут по максимуму — это все равно не смерть! Понимаете, в любом случае — это жизнь! А Анна — мертва! Что бы вы сделали, если бы вашу любимую девушку убили? Ответьте мне, что?!

Я промолчал. Я бы тоже, наверно, отомстил сам. И, наверно, собственными руками уничтожил бы убийцу. Но, к счастью, судьба мне не предоставляла такого выбора.

Наконец Вано вставил свое веское слово:

— Игорь Олегович, я не имею в данный момент санкции на ваш арест, но, как представитель закона, обещаю, что милости от суда убийца не дождется! Обещаю! На его совести уже два преступления! А если деятельность "КОСА" связана с незаконными махинациями, то как знать, сколько в сумме преступлений на счету у убийцы. Поэтому предлагаю поехать с нами добровольно для дачи показаний. Вам это обязательно учтется.

Толмачевский вновь нехорошо на нас посмотрел.

— Учтется, — усмехнулся он. — Да, вы правы, деятельность "КОСА" во многом антизаконна, и я обязательно сделаю заявление по всем надлежащим пунктам. И... — Он внезапно сам себя оборвал, глядя куда-то вдаль, мимо нас, своими темными, восточными глазами. — И я вам обещаю. Я не стану сам вершить суд. Вы правы. Но я должен своими силами привести преступника в прокуратуру. Это для меня крайне важно. Не потому, что хочу облегчить себе наказание — моя песенка уже спета: и жизнь, и свобода для меня потеряли всякий смысл. Но я должен сам... Я согласен, суд должен состояться, потому что личность преступника требует суда и дело это вызовет огромный резонанс в обществе. Огромный. Посмотрим на все эти благовоспитанные сливки общества... — На губах Толамачевского появилась жесткая, змеиная ухмылка. Он явно что-то замышлял. Вано попытался тянуть время и отвлечь его, чтобы продумать наши дальнейшие действия.

— Скажите, Игорь Олегович, — начал он, — а, если бы Анна не была убита, вы бы так же продолжали заниматься грязными делишками?

Толмачевский в упор взглянул на Вано. Его взгляд стал задумчив.

— Откровенно? Впрочем, сегодняшний день я посвящу правде. Со мной это не часто случается. А точнее, случилось впервые. Я никогда не любил правды. Это привилегия нищих. Я всегда предпочитал роскошь, путь же к ней лежит через ложь. Но сегодня... За одну ночь я превратился в немощного старика. В одну ночь уместилась вся моя жизнь, прошлая и будущая. В одну ночь я по-настоящему осознал, что такое любовь, смерть, ненависть. Вы спросили, если бы не умерла Анна... Что ж, я отвечу. Я жил бы, как жил всегда. Лгал, притворялся, делал культ из вещей. Не любил людей. Презирал чувства. Впрочем... — Он безнадежно махнул рукой и повернулся к нам спиной: он не хотел, чтобы мы видели его слезы, его слабость.

Вано сделал последнюю попытку убедить Толмачевского назвать имя убийцы, хотя и не верил в успех:

— И все же, Игорь Олегович, вы должны назвать имя преступника. Мы можем сейчас же поехать с вами. Одному вам опасно туда ехать. Я прошу вас...

— Нет, — категорично отрезал он. — Это мое решение. Со вчерашнего вечера я не боюсь опасностей. И, поверьте, позднее я все объясню, абсолютно все. Мне терять нечего. Самое дорогое я уже потерял. Единственного человека, который любил меня, прощал мне абсолютно все. Она была удивительной женщиной! Она презирала ложь в отличие от меня. Она боролась с моей нечестностью и до конца дней не могла смириться с тем, что я такой. Но при этом любила... Кто еще мог любить меня?

— В таком случае... — Вано пожал плечами. — Мы обязаны вас задержать силой. У меня нет санкции на ваш арест. Но при сложившихся обстоятельствах это не имеет значения, и, если потребуется, я отвечу за самоуправство.

— Вы не имеете права, — холодно ответил Толмачевский.

— Может быть, — согласился мой друг, — но так же я не имею права вас отпускать: слишком велик риск. Уже убиты два человека: Стас Борщевсий и его бывшая возлюбленная — Анна.

Толмачевский схватился за голову.

— Вы не там ищете, господа. Запомните! Анна никогда не была любовницей Борщевского! И никогда не была замужем! Тем более за каким-то скульптором. Шерше ля фам! Ищите женщину! Но запомните: Анна здесь ни при чем! Пока я вам ничего более определенного сказать не могу. И хорошо, если вы обещаете... Мы поедем туда вместе. Я согласен. Тем более у меня нет выбора. Но в таком виде... Что бы ни случилось, я должен быть в прежней форме. Это крайне для меня важно.

Раскланявшись, он удалился в ванную, и мы услышали шум льющейся воды.

— М-да, — крякнул Вано. — Его последнее заявление довольно странное: Анна не была любовницей Стаса. Тогда кто же?

Я пожал плечами.

— Не думаю, что мы во всем должны доверять ему, хотя, похоже, он сегодня играет в правду. Но если не Анна, то кто же? И отец Стаса называл это имя. Не может же существовать две Анны?

— К твоему сведению, Анн вообще миллион. Но в этом случае... Кстати, что-то задерживается Толмачевский. Не утонул ли он? — мрачно предположил Вано.

И, только когда за окном послышался рев автомобиля, мы настороженно переглянулись. Седьмое чувство нам подсказывало: он не утонул! Наше седьмое чувство не ошиблось: мы бросились к окну и увидели, как темно-зеленый лимузин сорвался с места. Это была машина Толмачевского.

Ни в комнатах, ни в ванной никого не было. Только по-прежнему из крана лилась вода. Толмачевский ловко провел нас. Впрочем, обмануть таких идиотов, как мы, было несложно.

Нам ничего не оставалось, как позвонить Порфирию и выложить всю информацию. Теплилась слабенькая надежда, что, поскольку все милицейские посты будут осведомлены о данных лимузина, его где-нибудь остановят и управляющий не успеет добраться до нужного места. Но предчувствие мне подсказывало, что очередной трагедии не миновать, хотя гадать на ромашке не имело смысла.

Мы решили не прерывать расследования в ожидании чуда и, хорошенько поразмыслив, разойтись по делам. Как и условились вчера, Вано проверит список самоубийц, я — членов "КОСА", добровольно оставивших клуб. Встретиться условились в прокуратуре, в кабинете Порфирия. К этому времени многое должно проясниться.

— Ты веришь Толмачевскому? — спросил я Вано, когда мы подошли к метро.

— Моя профессия обязывает никому не верить, но интуиция подсказывает, что он настроен сказать правду. Он любил эту женщину.

— М-да... Все может быть... Меня очень тревожит, что он сел пьяный за руль. Как бы это...

— Меня тоже тревожит Толмачевский. Но не потому, что он пьян, тем более он фактически протрезвел за время нашего разговора. Да и водитель он опытный. Я боюсь, как бы этот факт не был использован против него.

— Ты хочешь сказать...

— Я пока ничего не хочу сказать, Ник, — резко перебил меня товарищ, нахмурив свои густые брови. — Но и сделать мы теперь ничего не в силах. Толмачевский несется на своем лимузине в нужное место. Главное теперь — чтобы он доехал. А если и не доехал, то только благодаря постовым, что бы ему не помешали другие лица, опасные...

Я промолчал. Я прекрасно понимал, что хочет сказать Вано. Толмачевский, конечно, может совершить убийство. Но более вероятным казалось то, что его уберут как опасного свидетеля.

На душе у меня было неспокойно. Попрощавшись, мы разошлись по адресам, одинаково моля Бога, чтобы наш поход оказался ненужным, страховочным, и веря, что все образуется и Толмачевский сумеет добраться до прокуратуры и все там рассказать. Но в глубине души каждый сомневался, что все будет так просто.

Я рассчитывал, что до обеда сумею проверить два-три адресата. Этого вполне достаточно, чтобы уловить закономерность ухода определенных лиц из "КОСА", если таковая имеется. Чтобы упростить задачу, я выбрал адреса людей, живущих недалеко друг от друга. Как правило, это были сынки и доченьки известных людей города, жившие в престижных районах.

Первым у меня в списке стоял Веня Апохалов. Я не горел желанием идти к нему в гости, поскольку мы никогда не питали друг к другу симпатии и он вряд ли встретит меня с распростертыми объятиями.

Это был абсолютно никчемный тип, при этом совершенно бездарный в отношении творчества, но с огромными претензиями на гениальность. Веня был на все сто уверен, что его имя войдет в историю, от этой уверенности ему жилось легко и славно. Он занимался всеми разновидностями искусства, а значит, не занимался ничем. Но писал пьесы, сценарии и стихи, рисовал и снимался в кино. Даже, по-моему, состоял в верхушке какого-то творческого союза. И везде его принимали как своего парня. Он не гнушался ни подлецов, ни завистников и со всеми пил на брудершафт. Его можно было повстречать на всех собраниях и во всех престижных тусовках. Никто толком бы не смог сформулировать, что он совершил такого выдающегося в жизни. Но благодаря его открытому, зачастую пьяному общению его так называемые друзья состряпали ему приличную рекламу и бесцветное, прыщавое, не запоминающееся лицо Вени до тошноты примелькалось на телевизионном экране, в результате чего все его знали и никто не задавался вопросом, кто он вообще такой.

Это был типичный гоголевский Хлестаков. Но, на мой взгляд, гораздо неприятнее. Хлестаков не претендовал на лучшее место под солнцем и не дрался за него. Веня же с помощью когтей продирался на Олимп всеми правдами и неправдами, подставляя всех и вся. Его мания гениальности вышла за нормальные пределы и переросла в болезнь.

Он выбрал довольно привычный ход — игру под сумасшедшего — и этим умел прикрывал свою никчемность. Я не знаю, что привело его в "КОСА", но только не трагедия жизни. Трагедию он прекрасно мог залить водкой или закусить анашой. Нет, в клуб, скорее всего, его завел очередной приступ гениальности: Веня смутно догадывался, что творческие личности время от времени испытывают депрессии и стрессы, и решил, что, следуя правилам игры, пришло время посетить "КОСА" и ему.

Впрочем, я шел к Вене Апохалову не для того, чтобы в очередной раз с ним сцепиться, как в былые времена, когда я сам имел несчастье крутиться в этих тусовках. Сегодня мне Веня был нужен для другого. Поэтому я спокойно нажал на кнопку звонка.

Было раннее утро, и я знал, что любого из своих бывших коллег запросто застану дома: работать с утра они не спешили, поскольку, как и подобает великим, творили исключительно по ночам. Правда, что они на самом деле делали ночью, только Господу Богу известно. Я не был Богом, поэтому решил не вдаваться в подробности.

Я оказался прав. Не прошло и часа, как дверь лениво отворилась и на пороге появился во всей своей незамысловатой красе Веня. Небритая рожа. Немытые бесцветные пакли. Мутные глаза. Я в который раз подивился: как можно убедить многих, в том числе уважаемых и по-настоящему талантливых людей, что это гений?!

Конечно, я знал, что собственное мнение в богемных кругах — вещь редкая и небезопасная. Но не настолько же, чтобы признать гением подвального типа, который даже метлой не в состоянии махать, не то что соответствовать высокому понятию духовности...

Апохалов стоял передо мной в широкой грязной рубахе, рваных джинсах и скалился кривыми зубами.

— О, какой сюрприз! Сам Задоров! — прошмякал он тонким голосом: у Вени к тому же была ужасная дикция, он имел дурную привычку глотать буквы и слова, что нисколечко не мешало ему сниматься в киношках.

— Привет, — сухо ответил я. — К тебе можно?

Он широко распахнул дверь.

— Безусловно! Ты даже кстати! Сегодня я прочту тебе новый шедевр! Сочинил ночью. Ты будешь в отпаде! Ей-Богу! Все торчали!

Все — это друзья Вени, которых я тоже имел честь лицезреть в захламленной комнате. Их было человек пять-шесть, и все лежали на полу, видимо, только продрав глаза, и таращились на меня непонимающе. До них не могло дойти, как можно подняться в такую рань и притащиться в гости. Честно говоря, скопление такого количества людей меня мало обрадовало, но выбора не было.

— О Задоров, — пропищала какая-то полуобнаженная девица, по-моему, подружка Вени. Стриженая, костлявая, с абсолютно незапоминающейся внешностью, она стоила Апохалова и была такой же дешевенькой актрисочкой с томным взглядом, в котором навеки застыла полная пустота.

Я не выдержал: приблизился к ней и целомудренно прикрыл голые плечи простынью не первой свежести до самого подбородка. Это был своеобразный вызов, и мне он был не нужен.

— А ты изменился, Задоров, — сощурил свои маленькие глазки Веня. — Недаром ты теперь нигде не снимаешься. Для таких, как ты, нет места под нашим горячим солнцем.

Девица пошленько хихикнула и пропищала:

— Ой, какой мальчик! Сама невинность! Милый, гении невинными не бывают.

"Скорее, они не бывают идиотами", — подумал я. Мне захотелось плюнуть и уйти, но я не имел права, поэтому молча стоял и выслушивал этот бред, пока не принял мудрого решения — пойти на перемирие, — и спокойно, почти дружелюбно произнес:

— У меня к тебе дело, Веня.

Веня страшно обрадовался, что к нему утром приходят по делу. Он в очередной раз почувствовал свою значимость и даже важно пригладил свои пакли ладонью, приняв, насколько это возможно, умный вид.

— Я тебя слушаю, Ник. — Он понизил писклявый голос.

Только было я собрался открыть рот, как он решил не упустить случая доказать мне, что он действительно гений. Я знал, что в глубине души он побаивается меня и немного уважает. Он понимал, что я вижу его насквозь, и всегда передо мной старался набить себе цену.

— Погоди, Ник, я хочу прочитать тебе свое произведение. Ты пойми, это крайне важно. Я мучался над ним. После многих бессонных ночей ко мне пришло озарение. Я думал, для чего мы живем. Наше существование... Оно бессмысленно и неверно. Хаотично и безнравственно. Но где-то далеко-далеко есть она — правда...

Я был приговорен и приготовился слушать.

Веня, как и подобает оригинальной личности, уселся на пол, скрестив по-турецки ноги, закурил и, выдохнув дым в потолок, выдержал паузу. И только потом принялся за чтение очередного шедевра. Насколько я понял, это называлось стихотворением. Правда, без рифмы и ритма. Оно было загромождено потоком бредовых слов, бредовых мыслей и бредовых интонаций, претендуя на бредовую же философию. Для его дружков это было, конечно, гениальным модерном — они слушали Веню с полуоткрытыми ртами, а в полутомном взгляде дешевой артисточки промелькнула нескрываемая гордость за своего парня.

Я уверен, что ни одного слова и ни одной мысли из этого шедевра никто не понял, но признаться в этом было бы величайшей глупостью. Никто не желал прослыть дураком. В другой обстановке и при других обстоятельствах я бы с удовольствием громогласно признал себя полным кретином, выразив непонимание. Но сегодня я шел на компромисс, поэтому, когда этот сумасшедший поток слов закончился, я широко улыбнулся, правда, плохо сыграв удивление и восхищение. Хотя моей плохой игры Веня не заметил, он всегда слышал и видел только себя и в ответ улыбнулся своими кривыми зубами, прошмякав:

— Я рад, что тебе понравилось, Задоров. Если бы ты примкнул к нашим тусовкам, ты бы многое в жизни выиграл. Я бы с такими людьми тебя познакомил! Ну, просто все гении!

Я прекрасно знал всех этих гениев, но в ответ вновь улыбнулся Вене.

— Как-нибудь в другой раз, Веня. А теперь давай выйдем на минуточку.

Краем глаза я заметил, как Веня, обернувшись к своим приятелям, безнадежно развел руками, и весь его вид говорил: мол, нечего делать, приходится уходить, без меня никак не обойдутся эти неудавшиеся актеры.

Мы зашли на кухню, по чистоте ничем не отличающуюся от комнаты. Веня мог бы, кстати, купаться в роскоши при его папочке. Но образ сумасшедшего героя не давал ему права на это, и Веня успешно играл роль безалаберного гения-бродяги, которому плевать на быт и вещи, хотя я прекрасно знал, что он понимает цену и быта, и вещей.

— Ну, так что, Задоров? — Веня дыхнул на меня сигаретным дымом. — Думаю, ты образумился и хочешь попросить меня, чтобы я замолвил словечко. Не скрою, трудно это будет устроить. Сам понимаешь, сейчас такой выбор гениальных, красивых актеров. А наш секс-символ Красновский! Одна улыбка чего стоит!

Я с тоской вспомнил вставную лошадиную челюсть секс-символа, но перечить Апохалову не рискнул.

— Веня, у меня к тебе парочка вопросов совсем другого рода. Я знаю, что ты посещал некий ночной клуб под названием "КОСА".

Веня удивленно на меня взглянул, а потом громко расхохотался.

— Уж не туда ли ты собрался, Задоров? Ну что же, рекомендую — бесплатная жратва и выпивка.

— Я в курсе, Веня. Но... Почему ты так быстро ушел оттуда?

— Потому что подыхать вовсе не собираюсь. — Веня хитро мне подмигнул. — Не скрою, меня привели туда глубокие страдания, полное отчаяние. Я искал в жизни смысл и не находил его.

В том же духе он изгалялся еще минуты три, я терпеливо ждал, когда он заткнется.

— Ну, хорошо, — выдохнул я, когда Веня высказался. — Но ты... Скажи, ты сам покинул "КОСА"? Или тебя просто попросили?

Он неопределенно пожал плечами.

— Я как бы толком не знаю. Пожалуй, и то, и другое. Мне уже там нечего было делать, поскольку на тот свет я не спешил, да и с неудачниками не люблю долго общаться. Я, ты знаешь, вхож в круги посолиднее. Ну, а администрация клуба... Они, в общем, поняли, что я уже вышел из глубокой депрессии, и мягко намекнули, что пора покинуть "КОСА". Я с удовольствием согласился. На фига мне там оставаться?

— Скажи, Веня... Может, тебе этот вопрос покажется странным. У тебя есть какая-нибудь коллекция?.. Ну, я не знаю, ценных марок, значков. Или просто очень дорогие старинные вещи? Скажем, картины, скульптуры? Что-нибудь такое, что позволило бы себе и твоим детям безбедно существовать многие годы?

Веня вытаращил на меняя глаза. Но тут же вспомнил, что он сам — оригинал, значит, оригинальные вопросы для него — само собой разумеющееся.

— Коллекция? Да нет, ничего такого. Я не боюсь, Задоров, что ты меня хочешь грабануть, поэтому точно скажу — нет. Хотя, сам знаешь, у моих родичей достаточно бабок. Но чтобы... Да нет. Отец покупал какие-то картины, но все они — жалкие копии. Так, для украшения интерьера. Он вообще мало смыслит в искусстве, для него главное — уют. А я, ты знаешь, не сторонник всякой мишуры. Художник не должен тратить жизнь на погоню за достатком. Непокой — вот удел настоящего творца. Да если честно, картинки про природу я ненавижу. Мне главное — скрытый смысл. Вот абстракционисты — это да!

Выслушивать лекцию про абстракционизм как оплот духовности я не собирался. Апохалов, точно, не лгал, говоря, что ценных вещей у него нет, и я тут же решил с ним побыстрее распрощаться. Все, что надо узнать, я узнал, а интеллектуальная беседа меня утомляла — я протянул ему руку. Он был безмерно счастлив, что оказался нужным по делу, поскольку дел у него самого не было никаких.

— Я слышал, что в "КОСА" произошло убийство, — сказал он, провожая меня до двери. — Ты, Задоров, наверно, решил поменять профессию? Что ж, приветствую. В любом случае — побывать в шкуре следователя полезно для творчества.

Значит, Апохалов догадался об истинном смысле моего прихода, но подробностей об убийстве я ему сообщать не собирался.

— Да ну, — махнул рукой Веня. — Думаю, криминала там быть не может. Клуб вполне благотворительный. А жратва какая! Если буду подыхать с голоду, вновь туда подамся. Лучше уж на тот свет уходить сытым, помирать с голоду — не оригинально.

— Думаю, тебе это не грозит.

Веня громко хохотнул, встряхнув своими слипшимися паклями.

— Но знаешь, Ник, они там все равно сволочи. По блату все делают, это точно. А еще называется справедливость! Сочувствие людям, стоящим одной ногой в могиле? Мол, перед смертью все равны? Брехня это!

Я резко остановился — одна моя нога, уже повиснув в воздухе, над порогом, повернула обратно.

— Ты о чем, Веня?

— Сколько ни просил вино "Реквием ночи", так, гады, и не дали. А мне говорили, что это классный, просто божественный напиток. Представляешь! Я пил какое-то красное, шипучее. Оно, конечно, тоже ничего. Особенно когда с похмела. Но все-таки не "Реквием ночи"...

Для меня эта информация была полной неожиданностью. Вот это да! Неужели все-таки Вано был прав и с вином дело нечисто? Или просто совпадение?

— Скажи, Веня, — ласково спросил я. — А кто еще пил это вино?

— Откуда мне знать? — Он пожал плечами. — Я не слежу за этими бездельниками. Но нашему столику подавали только красное. Это неоспоримый факт.

— Спасибо, Веня. — Я изо всей силы затряс руку Апохалова, и тот удивленно вытаращил на меня бесцветные глазки. Такой искренний прилив чувств с моей стороны по отношению к нему случился впервые.

— Да не за что, Ник. — На мгновение после моего порыва он стал даже более-менее настоящим парнем. — Ты, если что, заходи. Может, еще что вспомню. Хотя... — Он наморщил свой маленький лоб. — Хотя я завтра улетаю в Швейцарию. Ты знаешь, там мне должны вручить какую-то премию кинематографистов... Очень престижную премию. Ее вручают такие великие люди, как...

Это было выше моих сил. Веня неисправим. И я, не дав ему досказать, как великие люди гуляют по далекой Швейцарии, выскочил за дверь.

Мне еще предстояло проверить минимум три адреса, чтобы окончательно убедиться, случайно ли выгоняли людей из "КОСА". Именно тех, кто не имел ценных вещиц. И второе — важно было узнать, какое вино подавали в клубе этим людям. Или все же это случайность? Я допускал, что рожа Апохалова могла не понравиться. Но чтобы из-за этого лишить человека божественного напитка... Я поспешил по другим адресам,пока служители Аполлона не успели смыться на важные тусовочные встречи.

До обеда удалось проверить еще три адреса. Мне повезло: все бывшие члены "КОСА" были дома, поскольку до обеда ни у какого нормального артиста, художника, писателя, естественно, не могло быть дел. Единственным исключением на сегодняшний день был я.

Мою задачу облегчало то, что я всех более-менее знал. Я наведался к Красновскому — нашему секс-символу и другу Вени Апохалова. Он без конца улыбался мне лошадиной улыбкой и с нежностью проводил ладонью по своей прилизанной шевелюре. Я все пытался ему напомнить, что я не дурочка с мерой интеллекта "90х60х90". Наконец мне это удалось, и он удивился моим вопросам, поскольку решил, что я пришел к нему с поздравлениями по поводу его новой роли в фильме "Я обожаю тебя, малыш". О такой киношке я слыхом не слыхивал, хотя Красновский гордо мне сказал, что он уже успел завоевать миллион каких-то призов. Интересно, кто этот бред все-таки смотрит? А еще интереснее, кто выдает эти бредовые призы?

Секс-символ нашей страны совсем недавно покинул "КОСА", и поэтому беседовать с ним мне было проще. Покинул он клуб добровольно, поскольку в фильме "Я обожаю тебя, малыш" ему предложили главную роль — супермена — и времени задуматься о бренности жизни и о вечности у него, естественно, уже не оставалось. Но, как я понял из разговора, ему в свое время тоже намекнули покинуть "КОСА". Мол, пора и честь знать. Поумирал — и хватит, теперь ты в полном здравии.

Кстати, я был полностью солидарен с администрацией "КОСА": психически здоровее парня, чем этот любующийся собой супергерой, было трудно представить. Он, как и подобает секс-символам, беспросветно туп и о каких-либо сложных вещах, конечно, думать был не в состоянии.

Тем не менее его история пребывания в "КОСА" была схожа с историей Вени Апохалова. Как и Веня, никаких ценностей и коллекций он не имел и поэтому вообще не представлял, что это такое. Его гораздо больше интересовали тряпки, машины и бабы. И вина "Реквием ночи" он тоже не пил, но по этому поводу особо не огорчался, ибо предпочитал красные вина белым: они полезнее для желудка, а здоровье свое Красновский чрезмерно берег. Когда же я поинтересовался, зачем ему здоровье в клубе самоубийц, он лошадино заржал, при этом заметив, что проживет еще по меньшей мере лет двести, а "КОСА" — это просто дань моде. Желание смерти, мысли о ней всегда были в моде у творческой интеллигенции.

Следующие два визита были приблизительно такими же: девицы, которых я имел честь посетить, сказали мне то же самое. Одна, молоденькая певичка, и вторая, пианистка, рассказали, что ушли из "КОСА" по собственной воле, которая случайно совпала с волей администрации. Ни ценных коллекций, ни ценных вещей они не хранили и вино в клубе пили исключительно красное, даже понятия не имели, что в "КОСА" подавали и другое.

Что ж, сегодняшнее утро для меня не прошло даром, и я мог уже составить примерную картину деятельности "КОСА". Но для этого требовались еще факты, которые должен добыть Вано, посетив родственников погибших.

И я поспешил в прокуратуру. Настроение у меня значительно улучшилось. Я надеялся, что господин Толмачевский давно дает показания, и, несомненно, он подтвердит наши подозрения. О своих сомнениях и страхах, посетивших меня после визита к Толмачевскому, я старался не думать, считая, что мои дурные предчувствия ошибочны.

Я бодро шагал по длинному узкому коридору, но, заметив, что дверь в кабинет Порфирия широко открыта, почуял недоброе. От следователя выскакивали какие-то люди, что-то громко обсуждая на ходу и размахивая руками. Я почти влетел в кабинет и сразу же увидел Вано — он едва мне кивнул и беспомощно развел огромными руками.

— Вот так, Ник. Упустили мы с тобой Толмачевского. Это моя вина.

Я от удивления широко раскрыл глаза.

— Сбежал, гад?

И только теперь заметил Порфирия: он так слился с кожаным креслом, что поначалу я не обратил на него внимания. Зато, когда он с грохотом встал, от меня не укрылось, что его маленькие глазки сверкают недобрым огнем.

— Как ты мог, Зеленцов! — обратился он к Вано, меня нарочито игнорируя. — Столько лет службы! И такой просчет! Ты же знал, что он собирается куда-то ехать! Почему не задержал его? Почему?

— Я бы на вашем месте себе сделал замечание, — не выдержал я, вступаясь за своего товарища. — Вы же не менее опытный сотрудник! Почему вы сразу не арестовали его? При чем тут железное алиби, если убийство совершено в его квартире?!

Порфирий мигом подскочил ко мне, пытаясь что-то крикнуть в мой адрес, но так и не крикнул, вспомнив, что он уравновешенный человек, чем всегда и гордился. Он просто оглядел меня с ног до головы, сощурив бусинки-глазки, и, как всегда, мягко и вежливо произнес:

— У нас новый сотрудник? Я вообще-то не давал распоряжений. Или вас послало Министерство внутренних дел? Молчите, молодой человек? В таком случае, я смею расценивать ваше молчание как молчание постороннего. И прошу удалиться.

— С вашего позволения, Юрий Петрович, я удаляюсь вместе с ним, — нахмурил густые брови Вано. — Задоров действовал по моей непосредственной просьбе, и его показания могут быть крайне полезны следствию.

— Прекрасно! Уважаю добровольцев! Они даже с жизнью прощаются добровольно. — Порфирий, недоговорив, махнул рукой. — Впрочем, на одного из них вы можете посмотреть. Думаю, это вам доставит удовольствие. Поехали со мной, и вы убедитесь, насколько скоротечна человеческая жизнь. И как легко можно избежать ответственности.

Я еще ничего не понимал, почему и устремил на Вано вопросительный взгляд.

— Так этот гад сбежал или нет?

— Сбежал, Ник. Сбежал на тот свет. И уже с того света нам его никогда не достать. Тем более — не заставить дать показания.

— О Боже! — только и мог я выдавить из себя. Толмачевский. Третья смерть. Круг замкнулся. И мы не знали, как выбраться из этого круга, потому что у нас не осталось свидетелей.

...До места трагедии мы ехали довольно долго: авария произошла за городом, на довольно пустынной дороге. Нам навстречу попалась только парочка автомобилей, несущихся на бешеной скорости, поскольку движение на этой узкой загородной дороге было слабое. Этим, видимо, и объяснялось, что о происшествии не сразу сообщили в милицию. А возможно, просто не хотели сообщать. Люди не любят выступать в качестве свидетелей. При любом, даже незначительном столкновении с блюстителями закона волей-неволей чувствуешь себя виноватым. А все предпочитают покой...

Поэтому о несчастном случае сообщили спустя много времени. Уже несколько часов машина, сорвавшаяся с дороги и взорвавшаяся на дне оврага, тлела на обгоревшей траве. Толмачевский, по видимости, успел выскочить на ходу, или его тело выбросило волной воздуха — это пока было не ясно. Во всяком случае, он не взорвался вместе с машиной, а лежал на довольно большом расстоянии от нее.

Постояв несколько минут возле сгоревшего лимузина и слушая, как Порфирий с экспертами и оперативниками обсуждал детали случившегося, мы наконец направились к трупу. Там уже находилась "скорая помощь", крутились врачи, судебные медики. Безусловно, о спасении жизни господина управляющего не могло быть и речи. Парень летел с огромной высоты. На огромной скорости. И погиб сразу, правда, успев испугаться, хотя, скорее всего, смерть наступила до его падения. От страха. И, если бы его лицо не было побито и изуродовано до неузнаваемости, я уверен, на нем бы застыл тот ужас, что и на лице мертвого Стаса.

Боже, как ко всему быстро привыкает человек. Я невольно усмехнулся, хотя это было некстати. Совсем недавно я не выносил даже вида похоронной процессии. И даже когда умер дядя, я оказался на кладбище в последние минуты. А теперь... Теперь я уже сравнительно спокойно рассматривал труп человека, с которым совсем недавно разговаривал. Теперь все мои чувства не имели смысла и ужас не заполнял меня. Неужели человек способен привыкнуть к самому страшному — к смерти? Нет, я к этому никогда не привыкну. Разве что стану по-взрослому смотреть на страшные вещи, которых нам в жизни, увы, не избежать.

Вано предложил мне сигарету, и я жадно затянулся.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу? — мрачно спросил он.

— Думаю, что мы законченные идиоты! — со злостью выкрикнул я.

— Ты прав, Ник. Но ничего уже изменить нельзя. Давай лучше подумаем о случившемся.

Подумаем о случившемся! Не знаю почему, но меня сегодня бесили все работники угро. Даже Вано. Столько прошло времени, а убийца спокойненько разгуливает на свободе, насвистывая веселую песенку о дурачках. Наверняка издали наблюдает за нами и мерзко хихикает в кулачок. Правильно делает! Есть над кем посмеяться! Он ловко обводит нас вокруг пальца. Перед нашим носом совершает одно убийство за другим. А мы, как полные придурки, носимся взад-вперед, попусту суетимся и ничего не делаем.

Толмачевского давно нужно было арестовать! Давно! Хотя бы для его же безопасности, ведь он явно представлял угрозу для преступника. А мы... Он нам откровенно сказал, что знает имя убийцы, а мы и палец о палец не ударили, чтобы задержать его!

Я резко развернулся и пошел прочь от этой суетящейся компании сыщиков. Я даже не оглянулся на выкрики Вано. Чушь какая-то! Невиновный человек сидит в тюрьме. По-прежнему погибают люди. А эти только и умеют, что установить время смерти и определить количество алкоголя в крови погибшего. На большее они, похоже, не способны.

Вано догнал меня на обочине дороги. Я уже успел тормознуть попутную машину, и Вано запрыгнул в нее вслед за мной. Автомобиль помчал нас в город. Раздражение мое постепенно стихало, к тому же я понимал, что не следует жалеть о прошлом, нужно просто не повторять своих ошибок и довольствоваться теми фактами, которыми мы располагаем на сегодняшний день.

— К какому они пришли выводу? — продолжая по инерции хмуриться, спросил я у товарища.

— Полное заключение будет сделано после проведения экспертизы, — тоже хмуро ответил он.

— Свидетелей происшествия, конечно, нет, — утвердительно сказал я, но все еще надеясь на чудо.

— Да, Ник. Нет. Ты же сам видел: дорога заброшенная, движение слабое. Машина могла слететь в пропасть, когда поблизости никого не было. Но, безусловно, угро сделает все, чтобы отыскать очевидцев. Может, кто и откликнется, — вяло предположил он, явно не рассчитывая на успех.

— Вано... — Я на секунду задумался. — А лично ты веришь в случайную гибель Толмачевского?

— Во что я верю, а во что нет — не имеет никакого значения. Пока мы располагаем, к сожалению, весьма неутешительными фактами. Толмачевский был сильно расстроен. К тому же — пьян. Мало того, он чувствовал свою вину в смерти Анны. В таком состоянии человек запросто мог не рассчитать скорости. Да мало ли чего он мог не рассчитать! И разбиться. Так что доказать, будто кто-то намеренно подтолкнул его к гибели, фактически невозможно. Доказать, что он покончил с собой, — еще как-то получится, если подтасовать факты. Но убийство...

— Я тебя лично спрашиваю, Вано. Ты сейчас не на весь мир вещаешь, чтобы соблюдать крайнюю осторожность в выборе слов. Ты просто ответь мне. Лично ты веришь в случайную смерть?

Вано тяжело вздохнул и устало посмотрел за окно автомобиля, где уже мелькали многоэтажные дома, крикливые витрины, пестрые зонтики и голые ветви деревьев. Мы въехали в суматошный, бестолковый наш город, которому никакого дела не было ни до нас, ни до наших забот, ни до того, что еще один человек из этого города сегодня погиб.

— Я верю в то же, что и ты, — наконец произнес Вано. — И так же, как и ты, отлично знаю, что кто-то был крайне заинтересован в смерти Толмачевского. Очень заинтересован, Ник. И трудно поверить, чтобы убийце постоянно так сильно везло. Скорее, он сам, собственными усилиями готовит свою удачу. Но я повторяю, Ник. Доказать что-либо подобное будет трудно, фактически невозможно. Даже если существует свидетель происшествия, он не сразу сообщит об аварии. Следовательно, мало надежды, что он откликнется позже. Конечно, можно предположить, что он в первую минуту испугался. Такое бывает. Но... Если что-то нечисто в этом деле и он это видел, нет гарантии, что он осмелеет теперь. Нет, Ник, он захочет жить спокойненько. Вот такие-то дела, дорогой.

— Мерзкие дела! — в сердцах выдохнул я. — Но Толмачевского не иначе, как убили. Это я знаю. И мне плевать, какое заключение подпишет Порфирий. Абсолютно плевать! Толмачевский был искренен, когда убеждал нас, что сегодня же предоставит все факты следствию. И он бы, несомненно, вел себя осторожно, будь даже тысячу раз пьян. Сегодня он дорожил своей жизнью, потому что для него было очень важно осудить убийцу. И уж тем более он не отправился бы на тот свет по доброй воле, не разоблачив преступника и не отомстив за любимую женщину.

Вано легонько похлопал шофера по плечу, и тот резко притормозил возле самого модного и престижного в столице ресторана "Плаза". Я недоуменно взглянул на своего товарища: насколько я знал, нужно было быть по меньшей мере директором банка или гражданином Эфиопии, чтобы посещать такие крутые заведения. Мы не были ни тем, ни другим, в карманах не густо, в рифму — пусто. К тому же у нас вообще не было повода для развлечений — победу на сегодняшний день должен праздновать убийца. И я во все глаза таращился на Вано, который упрямо тащил меня к "Плазе".

— "КОСА" днем прикрыта. И вообще после смерти управляющего, думаю, она закроется на какое-то время, а с нашей помощью, надеюсь, навсегда, — пояснил Вано.

— А что, Вано, кроме "КОСА" нет других заведений, которые бы больше соответствовали нашим пустым карманам? Обязательно нужно тащиться сюда?

— Может, и не нужно, но рискнуть не мешает, поскольку других зацепок у нас просто-напросто нет.

— Зацепок? — Я все еще не понимал.

— Этот ресторан частенько дарили своим присутствием Толмачевский с Анной. Он не любил встречаться с ней в клубе и предпочитал развлекаться в "Плазе". Помнишь, когда тебя саданула бронзовая богиня любви, ну, в квартире Василисы, они как раз тут были, в этом ресторане. Им тогда кто-то позвонил и от имени друг друга, назначил здесь свидание. Ну, вспомнил? Служащие ресторана подтвердили, что они здесь обедали в это время. Тогда я решил, что все было подстроено и телефонный звонок просто придуман. Но теперь... Во всяком случае, не помешает нам кое-что пронюхать о Толмачевском и о его подружке. К тому же нам с тобой нужно поговорить. Да и желудок давно кричит с голодухи.

— Интересно, что ты собираешься жрать? Предполагаю, что стакан воды из-под крана здесь обойдется тебе дороже, чем весь твой дневной рацион.

— А это мы еще посмотрим. — Вано хитро мне подмигнул. — Запомни, Ник. Люди, у которых совесть чиста, в таких местах не работают. Я не хочу сказать, что все они закоренелые воры и проходимцы, но в том, что их можно в любой момент уличить, — не сомневайся. Так что они не только стакан воды предложат, но еще в пояс поклонятся. И заставят повторить порцию утки, запеченной с яблоками. Под французское шампанское.

Честно говоря, мне не нравилось сочетание жирной утки со сладким шампанским, но с утра я ничего не ел и был согласен даже на это, хотя весьма сомневался и в стакане воды из-под крана. Но мои сомнения оказались напрасными: нас действительно встретили, как самых почетных гостей.

Навстречу выплыла крупная, пышная женщина лет сорока — сорока пяти. Невооруженным глазом был видно, что она частенько посещает наши валютки, предпочитая вещи от какого-нибудь западного портного, чьи модели рассчитаны на вкус наших не очень умных, но очень богатых женщин, способных тратить бешеные деньги на безвкусные тряпки.

Ее широкие бедра и осиную талию облегал костюм из искусственного ярко-зеленого щелка, волосы были уложены в огромную крашеную пирамиду. Стуча высоченными каблуками, она гордо прошествовала через весь зал, притормозив возле нас. Я чуть ли не с испугом взирал на нее снизу вверх. Вано чувствовал себя получше, поскольку был примерно одного роста с этой пирамидой. Он первым и начал разговор, улыбаясь ей беззубым ртом и при этом даже мило подмигивая. Такой неотразимости от своего товарища я не ожидал: насколько я заметил, он никогда не уделял должного внимания дамам, эта же громадина, очевидно, пришлась ему по вкусу.

— Иван Тимофеевич Зеленцов, — представился он и даже умудрился поцеловать ее пухлую руку, унизанную золотыми кольцами.

Она, как и подобает богатой солидной даме, вежливо и сдержанно улыбнулась и ответила хрипловатым голосом:

— Аделаида Петковская, директор "Плазы". Чем могу быть полезной, господа?

Вано без слов протянул ей красную книжицу, последнее время превратившуюся в палочку-выручалочку.

Но Пирамида на нее даже не взглянула.

— Уж вас-то я хорошо знаю, Иван Тимофеевич, — так же серьезно, сохраняя определенную дистанцию, ответила она.-

— Вы вели дело моего предшественника. И довольно удачно. Он действительно был крупным мошенником. Это непростительно для приличного человека и гражданина. И, безусловно, подрывает престиж самого популярного ресторана в городе.

Пирамида старалась держаться достойно. Она смотрела прямо в глаза, говорила спокойным ровным голосом, продумывая каждую фразу. Но я мог поклясться своей головой, что у нее давно рыльце в пушку и она выбрала роль надменной дамы в качестве собственной защиты. И, безусловно, в глубине души заискивала перед Вано, пытаясь ему угодить. Но делала это с блеском и чувством собственного достоинства, пытаясь показать, что ее совесть чиста.

— Могу я предложить вам в знак безмерного уважения и искренней радости по поводу посещения нашего ресторана лучший обед? Он состоит из оригинальных французских блюд. Эти блюда славятся во всем мире тонким вкусом и изысканным ароматом.

В конце своей душераздирающей речи она даже удостоила нас широкой улыбки, которую трудно было назвать обаятельной. Но Вано она безумно понравилась, и он в ответ галантно поклонился. Настолько галантно, насколько смог.

— Мы с удовольствием воспользуемся вашей любезностью и непременно отведаем ваши чудесные блюда. А в том, что они великолепны, я не сомневаюсь. Ведь рестораном владеет такая очаровательная женщина!

Да, Вано превзошел все мои ожидания. Неужели он ради куска жратвы так старается? А сколько красивых прилагательных в одном маленьком монологе! Не зря он столько времени посещал "КОСА", кое-чему его там успели научить.

А Пирамида даже чуть покраснела, на ее густо напудренном лице проступили розовые пятна, перебившие даже яркие румяна.

Нас усадили за самый удобный столик возле приоткрытого балкона. В зале было довольно тепло, и свежий осенний ветерок пришелся кстати. Обслуживала нас очаровательная девушка в такой короткой юбочке, что можно было вдоволь любоваться ее стройными ножками. А на небольшой сцене лохматый длинноволосый парень играл мелодичную музыку на рояле. Наверно, в нашу честь.

Сам ресторан был довольно уютен. Его интерьер напоминал лесные заросли. Высокие деревья в вазонах. Деревянные столики со стильными кривыми ножками и такими же деревянными высокими стульями, сиденья которых сделаны в виде пенька. Создавалось впечатление, что ты в лесу, на пеньке, под елью, решил перекусить на открытом воздухе и поболтать со своим старинным приятелем, заодно любуясь чистой голубой водичкой озерца, удачно устроенного в центре зала. Там плавали белые лилии. Да, теперь я понял, почему ресторан обожают иностранцы. Для них это типичная русская экзотика. Не хватает только скоморохов и большого лохматого медведя, танцующего под балалайку.

— Вообще-то иностранцам мы предлагаем типичную русскую кухню, — улыбнулась нам официанточка, таращась во все свои хорошенькие глазки почему-то именно на меня. Вано не привлек ее внимания, и она решила, что почетным гостем в "Плазе" являюсь именно я. Что ж, на ее месте я бы тоже отдал предпочтение моей персоне. Толстый пестрый свитер с оленями, в котором красовался Вано, никак не гармонировал с этим рестораном. — А для наших соотечественников мы готовим что-нибудь экзотическое, — продолжала объяснять официантка, аккуратно расставляя на столе блюда и кладя на колени каждому белую льняную салфетку, расшитую русским орнаментом. Затем она вновь посмотрела на меня. И хихикнула. — А я вас знаю. Вы — Никита Задоров. Я обожаю фильмы с вашим участием.

Я победоносно взглянул на Вано. Не одному ему пожинать лавры! Я тоже не простой парень. Все-таки приятно быть знаменитостью. Даже если это уже в прошлом.

Официантка поставила в центре стола графин с шотландским виски и удалилась. А мы, начисто забыв про то, что являемся почетными гостями, набросились на жратву и выпивку, как нормальные проголодавшиеся мужики, толком не врубаясь, что жуем.

— Похоже на лягушек, — наконец заключил Вано, словно всю жизнь питался этими прыгающими существами. — Но все равно вкусно!

— Главное — не вдаваться в подробности, из чего это приготовлено, и быть уверенным, что не отравишься.

— Не отравишься, Ник, — успокоил меня друг. — Видал, какая женщина? Шик!

— Ты про официантку? — специально поддразнил я Вано, прекрасно зная, о ком он говорит.

— Да ну! — махнул рукой товарищ. — Еще чего! Кожа да кости! Нет! Вот директорша — это да! Такая яркая! Аппетитная! Интересно, она замужем?

— Однако интересно! Вкус у тебя, Вано, что надо. Представляешь, ты — вдруг муж этой новогодней елки! Да вдобавок — директорши самого знаменитого ресторана. Каждый день обжираешься жареными лягушками, пойманными в наших болотах. А по вечерам обнимаешь необъятное! Ну и житуха! К тому же время от времени прикрываешь ее валютные махинации. И, как истинный джентльмен, спасаешь от тюрьмы.

— Ладно, Ник, — отмахнулся Вано, — в любом случае, меня понять проще: эту тетку видно издалека.

— Это уж точно. Мимо нее не пройдешь спокойно — наверняка заденет своим бедром.

— Ну, ладно тебе, Ник. Женщин оставим на десерт, а теперь обсудим, с чем мы остались.

— С носом, Вано. С собственным носом. И только.

— Потому что ты дальше своего носа не видишь, а я стараюсь. Поэтому... Толмачевский мертв, и мы знаем почему. Он сам заявил, что в "КОСА" не все чисто. А я в этом утром убедился.

— Неужели наши опасения подтвердились?

— Именно. Все, кого я обошел, покончили жизнь самоубийством. И все они обладали очень дорогими вещами, оцененными не в одну тысячу долларов и зачастую — не в один миллион. Сечешь? К тому же ни у кого из погибших не было, к примеру, обширных коллекций. Это было бы слишком заметно. Напротив, ценности были исключительно в единичном экземпляре. У кого — картина известного мастера. У кого — скульптура. У кого — алмазное украшение египетского фараона. Были даже карандаши, которыми писали императоры. И ручки, которыми они подписывали смертные указы. А родственники многих погибших даже толком не подозревали об истинной ценности этих вещей. И, что самое интересное, никто понятия не имеет, куда эти дорогущие вещицы вдруг подевались. Предполагают, что их кому-нибудь подарил или продал погибший. Вот так, Ник. А теперь — за тобой слово.

— Мое слово станет заключительным, но решающим! Из оставшихся в живых никто не имеет никаких ценностей. Абсолютно никто! Поэтому их, мягко говоря, выпроводили из клуба. Они понадобились как бы для прикрытия. К тому же, именно благодаря им повышался авторитет "КОСА". Якобы существуют члены клуба, которые полностью выздоровели и вернулись к полноценной жизни. Хотя возвратить их было раз плюнуть: никто из них всерьез и не собирался умирать. Так, мелочевка. Все они посещали "КОСА" короткое время. И, я думаю, это тоже не просто так: за короткое время они не могли ничего толком разнюхать. На их место приходили другие, и так беспрерывно. Понимаешь? На эти "мертвые души", пардон, скорее "живые души" было рассчитано определенное количество мест. И они не обходились "КОСА" дорого.

— Да уж, конечно. Если учитывать, что настоящие самоубийцы завещали "КОСА" такие ценнейшие вещицы! Да, их подталкивали к смерти, это несомненно. И, думаю, в этом сыграло не последнюю роль янтарное вино, этот божественный "Реквием ночи". Мы здорово опростоволосились, вовремя не взяв его на экспертизу.

— Нет, Вано, на этот раз нам повезло.

И я рассказал другу, как Оксана успела перехватить парочку бутылок этого одурманивающего напитка. Вано вытаращил на меня свои жгуче-черные глазищи.

— Значит, в нем не было наркотиков? Вот это да! А заключение экспертизы есть?

Я утвердительно кивнул. И тут же рассказал еще об одном случайном открытии, о том, что тем несчастным, кого заставляли умереть, давали именно "Реквием ночи", а тем, кто покидал клуб в полном здравии, предлагали совсем другое вино.

— Тогда неувязочка получается, — задумчиво проговорил Вано. — Если наркотики непосредственно добавляли в спиртное в "КОСА", зачем, спрашивается, было так резко изымать "Реквием ночи" из меню? Тем самым навлекая на себя лишние подозрения? В случайность я не верю. Кроме того, с какой стати нужно было одним посетителям предлагать "Реквием", а другим — красное вино, если можно подсыпать наркотические вещества непосредственно перед употреблением только в "Реквием ночи"?

Я промолчал. Этот вопрос мучил меня тоже, но ответа на него я пока не нашел.

— Надо исходить из реальных фактов, Вано. Оксана, безусловно, сказала правду. Значит, что мы имеем? В закупоренных бутылках наркотиков быть не могло! Следовательно, их добавляли в клубе. И, возможно, все эти махинации делались для того, чтобы еще больше запутать следствие, пустить по ложному следу.

— Вернее, навести на правильный след?

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, Вано. Я только теперь подумал: а что если преступники перестраховались? Погибает какой-нибудь завсегдатай "КОСА". Так? И вдруг какому-нибудь придурку, типа тебя или меня, пришло в голову перепроверить бокальчик с оставшимся вином, которое он пил. И там обнаруживаются подозрительные вещества. Естественно, начинается следствие. Тут же бутылки изымаются из обращения, сечешь? Они же не могут предположить, что у меня есть жена, самая умная и самая хитрая женщина в мире! И что она успевает перехватить по-фабричному закупоренные бутылки...

— Ну, ну. — Глаза Вано понимающе заблестели. — И это делается специально, чтобы обвинить именно таких милых западных бизнесменов, которые поставляют вино! Но обвинить их невозможно, поскольку уж очень они далече! А доказательств, то есть самого напитка, уже нет! Браво, Ник! Ты — голова. И твоей жене — пламенный привет! Она — замечательная женщина!

— И ты не так уж дурно соображаешь, Вано! — польщенно улыбнулся я, продолжая свою мудрую мысль. — Для этого и подаются членам клуба разные вина, чтобы падало подозрение именно на "Реквием ночи". И к тому же преступники убивают сразу двух зайцев. Во-первых, они убеждают дураков детективов, что виноваты во всем западные поставщики. А во-вторых, они избавляют себя от лишних сложностей. Они уже конкретно знают, в какое именно вино добавлять наркотики, в частности — в "Реквием ночи". И каким лицам его подавать, а именно — будущим смертникам.

— Все просто и логично! — Вано через стол протянул мне руку. Я крепко ее пожал.

Но мой оптимизм уже несколько приостыл.

— Остается только доказать, что наркотики действительно добавлялись, а это уже сделать невозможно, Вано. Про это нам мог рассказать только Толмачевский, но с того света от него откровений не дождешься.

— Не отчаивайся, Ник. — Вано был настроен по-боевому, не иначе, от очередной рюмки виски. Его черные глазищи блестели, лысая голова светилась на весь престижный ресторан, и даже, по-моему, олени на свитере стали ярче. Вано, скажу откровенно, мало напоминал детектива, отличающегося честностью и порядочностью. Это понимали и немногие посетители, заглянувшие в "Плазу" и в недоумении оглядывающиеся на наш разговорчивый столик.

— Не отчаивайся, Ник! — повторил густым басом Вано. — Да, пока мы не располагаем должными фактами, но это не настолько важно теперь. Главное — для себя мы поняли механизм преступных действий "КОСА". И, поверь, теперь дело пойдет быстрее. Мы должны разыскать завещания людей, покончивших с собой. А они наверняка были! В администрации клуба далеко не глупые люди, и для страховки они непременно держат у себя завещания. В случае чего — они законные владельцы ценностей. Тем более это ведь не какие-нибудь коллекции картин или икон, представляющие интерес для государства. Подумаешь — безделушка какая-то! Они скажут: а мы в искусстве ни бум-бум. И этот маленький сувенир от благодарного члена "КОСА" окажется для них чистым символом!

— На сегодняшний день нам может помочь единственное лицо, обязательно что-нибудь знающее об этом, — предположил я.

— Наш маленький нежный друг, швейцар Варфоломеев! — подтвердил Вано мои догадки и тут же добавил: — Но чует мое сердце, Ник, что и в этом буржуазном ресторанчике нам могут рассказать что-нибудь интересное. Толмачевский и Анна здесь частенько бывали. Как знать, возможно, не только они. Поэтому... — Он запнулся и жестом руки позвал хорошенькую официантку со стройными ножками к нашему столику. И уже полушепотом добавил: — Думаю, Ник, лучше всего начать с мелкой рыбешки. Весит она мало, но плавает глубоко. Ей, уж точно, незачем лгать.

Официантка словно ждала приглашения и с радостью подскочила к нашему столику.

— Вам что-нибудь еще нужно? — спросила она. — Мне приказано ни в чем вам не отказывать. — Последнюю фразу она произнесла, глядя широко открытыми глазками прямо на меня. И я решил не обманывать ее ожиданий. Поскольку Вано для нее вообще ничего не значил и она думала, что он — всего лишь экзотический экземпляр для дружбы великого артиста, инициатива должна исходить с моей стороны. И я вспомнил про свою альпачиновскую улыбочку, после которой она будет готова не только подарить мне парочку слов, но и бросить к ногам свое сердце. Чтобы не спугнуть девушку, я начал издалека:

— Удивительно, милая, что я раньше не побывал в этом чудесном местечке. Это непростительная оплошность с моей стороны.

Для нее это было не менее удивительным, ибо она, как и многие, считала, что денег у артистов — куры не клюют и они запросто посещают столь дорогие рестораны.

— Ну, еще не все потеряно, — защебетала она в ответ, — здесь вам всегда будут рады.

— Не сомневаюсь, — продолжал улыбаться я, незаметно бросив на Вано строгий взгляд, ясно намекавший, что ему следует некоторое время побыть немым другом, чтобы ничего не напортить.

Вано понял мой красноречивый взгляд и принялся старательно ковырять вилкой в пустой тарелке.

— К тому же я наслышан о вашем ресторане, — продолжал изгаляться я, — мои друзья не раз о нем рассказывали. Но я, дурак, не придавал их словам должного значения.

— Друзья? — Хорошенькие глазки девушки зажглись любопытством, ей не терпелось узнать о друзьях столь знаменитой личности. — А кто ваши приятели, если не секрет?

— Какой секрет, милая! А вы садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Не всегда выпадает случай поболтать с такой очаровательной девушкой.

— Вы мне льстите, — покраснела она, присаживаясь за наш столик. — Ваши партнерши в фильмах были такими миленькими.

— Ах, не будем о партнершах! Это всего лишь работа, и не более. Правда, была на свете единственная женщина, которую я действительно считал неотразимой, Но, к счастью, она не актриса. Да и сердце ее принадлежало другому. Ее вкус был безупречен, недаром она предпочитала подобные заведения.

— Ой, и кто же это? — Девушка сгорала от любопытства. Кто же тайная любовь артиста?

— Ну, право, не знаю, знакомы ли вы с ней. Ее зовут Анна. Черные длинные волосы. Тонкие черты лица, страстный взгляд. Родинка на правой щеке...

— Анна? — Официантка искренне удивилась. — Подруга Толмачевского? Да, красивая женщина. Но... Боюсь вас разочаровать, она влюблена в Игоря Олеговича, хотя вы такой известный артист...

— Я знаю, милая. К тому же Толмачевский — мой друг.

— Друг?! — Она широко открыла глаза и, мне показалось, чуть разочаровалась. — А я думала, у вас другие друзья. Толмачевский всегда думает только о деньгах. Хотя... Анна тоже любит роскошь, но она никогда не гнушалась общаться с офциантками. Я ее хорошо знала, но о вас она ничего не рассказывала! Странно, в разговорах она любила упоминать о своих знаменитых друзьях. Но вы...

— А вдруг она тайно в меня влюблена? — Я хитро подмигнул официантке.

Та в ответ пожала плечами и отвела взгляд. Она не поверила, но обижать меня ей не хотелось.

— Ну, миленькая, — не сдавался я. — Ведь вы не можете знать обо всем на свете?

— Вообще-то это часть моей работы, — откровенно призналась она. — И нам, официанткам, очень многое приходится слышать. На нас, как правило, не обращают внимания. Мы — всего лишь обслуживающий персонал. Часть интерьера...

— И неужели она ни разу не упомянула моего имени? — Я сыграл на своем лице искреннее удивление.

Девушка отрицательно покачала головой.

— Она вообще, кроме Толмачевского, никого не любила.

— А своего бывшего мужа? Кажется, он был скульптором?

Официанточка не выдержала. И искренне расхохоталась.

— Мужа? Да о чем вы говорите! Она в жизни не была замужем! И об этом я тоже не раз слышала! Она все время повторяла Толмачевскому, что хочет, чтобы только он был ее первым и последним мужем!

— Ну, хорошо, если вы такая всезнайка... — Я безнадежно махнул рукой. — Я все равно знаю больше вас! Ведь до Толмачевского она была безумна влюблена еще в одного моего приятеля, Стаса Борщевского.

Не скажу, что рассчитывал на многое, упомянув вскользь имя Стаса: вполне вероятно, если он любил Анну, то мог бывать в "Плазе". Но неожиданно для меня и моего друга Вано мы узнали то, чего и не ожидали. Официантка, услышав имя Стаса, вначале удивленно взмахнула ресницами, а потом наморщила лоб, словно что-то припоминая.

— Стас Борщевский? Ах, да! Это известный танцор! Красивый такой! И всегда печальный... О Боже! Но его же убили! Это правда?

Я изобразил на лице скорбь и, как положено, помолчал. Девушка правильно расценила молчание артиста, с сочувствием глядя в мои глаза.

— Так он был вашим приятелем? Мне очень жаль... Но вы ошибаетесь. Они даже не сидели никогда за одним столиком. Да он и появлялся здесь всего пару раз. Я даже не могу сказать, насколько они были знакомы. По-моему, они вообще не питали друг к другу симпатии.

— Иногда люди неприязненно относятся друг к другу, но это всего лишь дополнительный факт того, что когда-то они были близки.

Официантка упрямо покачала головой.

— Никогда! Он однажды зашел сюда, постоял в дверях. А я как раз подносила шампанское к столику Толмаческого. И, помню, Анна сказала: "Как надоел этот мальчишка! Он вообще все всегда портит. Да и Нюта не знает, как от него избавиться..."

— Нюта?! — Я подскочил на месте. — Но разве Анну не называли Нютой?

Официантка снисходительно улыбнулась.

— Вы любите женщину и даже не знаете, как ее зовут. Ее зовут Анна. Да и сам Игорь Олегович никогда бы не допустил, чтобы его девушку называли так просто. Нюта! Это же смешно!

Мы с Вано переглянулись. Для нас это становилось далеко не смешно. Значит, Толмачевский не лгал, говоря, что мы не там ищем. Нужно искать вовсе другую женщину. Но кого? И имеет ли эта другая вообще отношение к преступлению?

Честно говоря, я и не знал, что еще можно выпытать у девушки. Но она сама продолжила беседу:

— Знаете, Никита, вы, по-моему, все перепутали. И я даже не знаю — почему. Я вот помню один вечер, когда пришел этот танцор... Ну, Стас Борщевский. Он пришел не один, с женщиной. Но со стороны она так была похожа на Анну, что даже я перепутала. Я ведь отлично знала Анну и, подойдя к той женщине, спросила: "Анна, а Толмачевский не с вами?" Помню, она вздрогнула, но не обернулась. А Стас мне сказал так быстро-быстро: "Ты ошиблась. Иди". Это было так странно... Они сразу же ушли. И мне показалось, что эта женщина злилась на Стаса, что он мне так сказал. Вот. Наверно, вы тоже все перепутали, Анна никакого отношения не имела к Борщевскому, это я вам точно говорю. А он, по-моему, вообще ее не знал и не видел. Анна... Она не раз мне жаловалась, что любит только Толмачевского. А за что его любить? Глупая! Она такая красивая! У нее могло быть миллион других парней, гораздо лучше, чем... Вот вы, например...

Мы не заметили, как к нашему столику подошла директорша ресторана и, сурово взглянув на официантку, тут же ее увела. Правда, не забыв при этом вежливо извиниться перед нами. Мы видели, как она, отведя девушку в сторону, что-то ей выговаривает, зло сверкая накрашенными глазищами. Но нас это уже не волновало: все, что нужно, мы успели узнать. И даже более того. Поэтому мы направились к выходу. Вано, правда, на прощание позвал Аделаиду, и я видел, как он с ней раскланивается, целует ее пухлые ручки в бриллиантах. Видимо, от души благодарит за обед, явно плетя всякую чушь, типа, что долг за нами. Конечно, в ближайшее время расплачиваться за обед он не собирался. Да никто об этом и не упоминал: директорша была так напугана нашим появлением, что готова была кормить нас всю жизнь, лишь бы мы оставили ее ресторан в покое. Мы и оставили.

Сытые и довольные, мы выскочили на свежий воздух, под холодный душ из мелкого дождя.

— До чего же шикарная женщина! — не унимался Вано, с тоской вспоминая мощный бюст Аделаиды. — Если бы я не настолько свято чтил наш закон, то непременно женился бы на ней!

— Думаю, она бы с удовольствием согласилась, лишь бы не сидеть за решеткой.

— А вообще, Ник, это мысль! Может, и впрямь заняться этим ресторанчиком? В частности — его прелестной мадам?

Я пожал плечами.

— Займись. Вместе и сядете! Может, по блату Порфирий тебе выделит двухместную камеру. Там медовый месяц и проведете! А после этого смотаетесь в Австралию или в Австрию. Наверняка у нее в запасе припрятана пара миллиончиков на черный день. Хотя после тюряги она, скорее, захватит с собой молоденького и смазливого паренька, который польститься не на ее бюст, а на ее бабки. Не все же такие дураки, как ты.

Я старался шутить, но у меня плохо получалось. Меня волновало другое. Во-первых, я ничего не понимал. И до меня плохо доходило: в кого же был влюблен Стас?

— Послушай, Вано, ты же вел дело Борщевского. Так была Анна женой этого парня-скульптора? Или все-таки нет?

— Знаешь, отец Стаса так быстро замял это дело, что толком на этот вопрос я не отвечу. Меня тоже удивил рассказ официантки. Но вполне вероятно, что его женой была вовсе и не Анна. Ведь по делу эта женщина не проходила. Она сразу куда-то смоталась. Скульптор называл ее женой. Отец Стаса тебе говорил, что сын был влюблен в какую-то Нюту, да и твой дружок Лядов тоже. Вот мы и плясали от этих не очень вразумительных фактиков. Но, знаешь, вполне вероятно, что женщина, которую любил Стас, вообще не причастна к этому делу и мы произвольно связали все показания и выдумали эту историю. В любом случае, теперь нужно точно установить, кто именно был женой того скульптора. На всякий случай. Я постараюсь немедленно это сделать. Я подыму из архивов всю документацию. А ты пока беги прямиком в "КОСА". Клуб наверняка закрыт для посетителей, но нас это уже не касается. Встретимся через час.

Было уже довольно темно, когда я подошел к высокому забору, за которым скрывалась "КОСА". Привычным жестом я отодвинул доску в заборе и пролез через образовавшуюся дыру, очутившись в хорошо знакомом месте. Ветви кустов и деревьев были почти голые, лишь местами виднелась потемневшая от холода и дождя листва. Красное кирпичное здание клуба хорошо проглядывалось сквозь них, и я сразу понял, что "КОСА" не работает. Вано оказался прав: клуб на время прикрыли. И все же я ясно различил мерцающий свет свечи в одном окошке. Кто-то, несомненно, был там. И, возможно, за закрытыми дверями уничтожали улики, доказывающие преступную деятельность "КОСА".

Я ускорил шаг, пробираясь сквозь царапающие, кусающие лицо и руки ветви.

Услышав слева в кустах шорох, я вздрогнул и резко обернулся. Мне показалось, чья-то тень промелькнула в зарослях, скрывшись за углом дома. Но вскоре оттуда раздалось вызывающее мяуканье, и я облегченно вздохнул. Стало вновь удивительно тихо. Только изредка ветер и падающие с крыши капли дождя нарушали покой и тишину сада.

Я изо всей силы стал барабанить в толстую дубовую дверь. Я был уверен, что мне не откроют и тогда придется выбивать окно, поскольку выломать дверь невозможно.

Но мои предположения оказались неверными. Неожиданно скоро дверь распахнулась, и в кромешной темноте явился маленький силуэт. Тотчас в его руках зажглась свеча. Это был не кто иной, как наш старый приятель швейцар Варфоломеев. На сей раз он не был облачен в свой огромный, не по размеру служебный костюм. На нем были черные узкие штаны и черный облегающий свитер. Черный цвет и облегающая одежда еще более подчеркивали хрупкость этого человека. А к его реденькой бородке на сей раз вполне бы подошли маленькие рожки. Я и не думал, что наш безобидный маленький швейцар так смахивает на черта. И мне даже захотелось заглянуть ему за спину, чтобы проверить, нет ли там хвоста.

Но он мне этой возможности не предоставил, пропустив вперед. Я проследовал по знакомому узкому коридору, сплошь завешанному огромными зеркалами, в которых при еле мерцающем свете свечи отражались наши силуэты.

В полумраке "КОСА" представляла собой невеселое зрелище. Пустые столы, одинокие стулья. Вазоны с розовыми цветочками, напоминающими венки. Низко свисающие люстры со свечами. И гнетущая тишина... Создавалось впечатление, что мы в склепе. И по моей коже пробежала легкая дрожь. Я повернулся к швейцару, который был здесь единственным живым существом, не считая меня, но который вполне гармонировал с этой обстановочкой. Мне так хотелось ему сказать: "Черт знает что!"

— Вы что-то хотели? — Его густой бас, не соответствующий хилой фигуре, зловеще пронесся по залу.

— Толмачевский мертв, — мрачно начал я, пока не зная, как быть дальше.

— Я знаю, — эхом прозвучал его хорошо поставленный голос, и у меня вновь промелькнула мысль, что из него получился бы неплохой оперный певец. — Поэтому клуб и закрыт, — продолжал он петь басом. — И меня поразил ваш приход в столь неподходящее время.

— А меня поразило, что вы в столь неподходящее время пребываете в этом не очень уютном местечке. Вы не боитесь?

Он держал свечу перед собой и после моих слов приблизил ее к моему лицу.

— А чего я должен бояться?

Я пожал плечами. Если честно, боялся я сам, но старался не показывать вида и демонстрировать, что мне глубоко плевать на это мрачное место и на черта, стоящего передо мной со свечой, как перед будущим покойником.

— В общем-то, погибли многие, кто знал об этом клубе больше, чем следовало знать по правилам игры.

— Я бы этого не сказал. Стас и Анна... может быть, — уже тихо, вкрадчиво ответил он, — но Толмачевский... Мне сообщили, что он погиб случайно. Разбился на собственном автомобиле, потому что был пьян.

— Разве раньше он никогда не садился пьяным за руль? — спросил я, в упор глядя на маленькое, сморщенное личико швейцара, на котором особенно выделялись сверкающие глаза. Он не отводил взгляда.

— Он был прекрасным водителем. И, безусловно, иногда выпивал. От этого трудно отказаться, если работаешь в столь шикарном клубе, славящемся своими изысканными напитками. Но, замечу, у него не каждый день погибала девушка. Наверняка он пришел в отчаяние, поэтому его гибели есть вполне убедительное объяснение.

— Вино... — неопределенно протянул я. — Но скажите, почему в "КОСА" одним посетителям подавали одно вино, а другим — совершенно другое?

— Это было распоряжение господина управляющего.

— М-да, теперь все можно отнести на счет господина управляющего. Добавлю, мертвого господина управляющего. Но замечу, что после смерти Толмачевского следственные органы положили на всех свой бдительный глаз. На всех, кто прямо или косвенно был связан с "КОСА". И в особенности на вас.

В ответ на мои слова швейцар медленно обошел меня, остановившись за моей спиной. Я резко обернулся и, заметив, как его рука полезла в правый карман, перехватил ее. В его ладони была пачка сигарет. Я перевел дух. Мои волосы взмокли, лицо покрылось капельками пота. Мне так не хотелось умирать именно в этом мрачном, могильном зале, что я на всякий случай предупредил:

— Многие в курсе, где я нахожусь и с кем имею честь разговаривать.

Швейцар неожиданно расхохотался во весь голос. Я впервые слышал его смех, и он мне совсем не понравился. Если его голос был низким, густым, то смех, напротив, — тоненький, писклявый. И мне опять показалось, что он сейчас запрыгает возле меня, демонстрируя свои рожки.

— Ну, Задоров, — продолжал веселиться швейцар, — вы поэтому и перехватили мою руку? М-да, вы столько пережили за это время, что вам на каждом шагу, должно быть, мерещатся убийцы! Но, увы, не там ищете!

— Я уже слышал подобные слова от господина Толмачевского. Теперь он благополучно пребывает на том свете, где наверняка имеет возможность встретиться со своими бывшими клиентами, которые не без его помощи отправились в потусторонний мир.

Швейцару был не по вкусу мой черный юмор, и он вновь пробасил:

— Что вам угодно?

— Мне? Мне, если по большому счету, угодна правда. И, я думаю, вы мне ее можете рассказать. Если более конкретно... Мне угодны ключи от сейфа, где лежат бумаги управляющего. Они у вас?

— Даже если бы они были у меня, я бы не имел права вам их передать.

— Согласен. Но вскоре сюда прибудет мой товарищ капитан Вано с официальным разрешением на обыск. Я могу и подождать. Хотя... Хотя, если честно, мне не так уж приятно находиться в этой могиле.

— В таком случае, можно включить свет.

Я вытаращил на него глаза.

— Свет??? — Я как-то призабыл, что на свете существует электричество, и даже не удосужился спросить об этом Варфоломеева. Ну, идиот же я! Конечно, свет!

А швейцар, в свою очередь, с удивлением смотрел на меня.

— Я вас не понимаю, — пробасил он, — так включить свет или нет?

— Конечно! — чуть ли не заорал я. — Ну, конечно, включите! Это следовало бы сделать раньше! Вам что, доставляет удовольствие сидеть в темноте?

Через пару секунд, как настоящее волшебство, вспыхнул свет — я смотрел на него, как на истинное чудо века, и всеми добрыми словами вспоминал подвиг Яблочкова и Лодыгина. Они все-таки классные парни, поскольку придумали электричество, самую замечательную вещь в мире!

При освещении и "КОСА" предстала в ином свете. Обычный зал, разве что без посетителей, без болтовни и шума. Да и сам швейцар уже мало напоминал черта, просто сухонький, маленький старичок с редкой бородкой. Радость моя была неподдельной, и Варфоломеев продолжал с недоумением пялиться на мою сияющую физиономию. Потом наконец не выдержал и сказал обиженно:

— Наш клуб вообще-то находится не в глуши, а почти в центре столицы.

— Знаю, знаю. — Я даже дружески хлопнул его по плечу, отчего он чуть не упал, поскольку я не рассчитал сил. — Просто я плохо понимаю людей, бродящих в темноте со свечкою в руках. Вы от кого-то прятались?

Я задал этот вопрос просто так. Ничего конкретного не имея в виду. Но неожиданно он возымел эффект. Варфоломеев вздрогнул. И его лицо, несмотря на природную бледность, побелело еще больше, а черные глазки забегали, не желая встречаться с моими не менее черными глазами. Я тут же сориентировался и, изменив тон, спросил почти официально:

— От кого вы прятались, Варфоломеев? Я знаю, что здесь кто-то был. Отвечайте сейчас же, кто?

Он тяжело вздохнул.

— Вы знаете... Вы, значит, ее видели?

— Кого я видел?

— Анну...

Наступило гробовое молчание, и я пожалел, что этих слов он не произнес при полном мраке: сейчас они не выглядели столь впечатляюще — скорее, насмешкой.

— Анну, — протянул я, глядя ему прямо в глаза. Но на сей раз швейцар не отвел взгляда. Напротив, он был серьезен и почти строг. — Значит, Анну. Вообще-то в последний раз я ее видел мертвой.

— Я знаю, что она погибла, — невозмутимо ответил Варфоломеев. — Но совсем недавно... Она была здесь, и я ее видел собственными глазами.

Нет, он, определенно, надо мной не смеялся! Пожалуй, при этом он верил в свои слова. Или играл? Если это так, значит, в "КОСА" даже самый последний швейцар оказывается первым артистом.

— И что же вы видели? Ее призрак?

— Если она мертва — выходит, что так. Призрак.

— Вы смеетесь! Вы соображаете, что говорите! Какой, черт побери, призрак! Может, скоро вообще окажется, что во всем виноват призрак?! Прекрасное завершение дела! И судить некого!

— Я этого не говорил. Но это может быть и так.

— Ловко придумано — все спихнуть на призрак. И что же он тут делал, этот призрак? Желал с вами поболтать?

Варфоломеев обиделся. По его лицу пробежала тень.

— Призраки, к вашему сведению, не разговаривают. Но... Я не могу точно сказать, что ему здесь понадобилось. Может быть, душа убитой не успокоилась, и здесь она ищет виновника убийства?

— Или не успокоится, пока еще кого-нибудь не прибьет! Так? Вас, к примеру. — Последние слова я произнес с нескрываемым удовольствием.

Швейцар быстренько перекрестился — ему не понравился мой юмор, он никак не хотел умирать.

— Как вы смеете, Задоров! Вы мне не верите! Да, не верите. А я верю в призраки! Верю! Когда умерла моя мать, ее тень долгое время блуждала под нашими окнами и успокоилась только тогда, когда я на могилу принес белое кружево, которого она не довязала...

— Я глубоко уважаю вашу покойную матушку, но у меня мало времени слушать сказки про ее тень. Или вы это же хотите рассказать в суде? Про призраки, про покойников, про прочий бред! Знаете, как вам поверят?!

Глазки швейцара испуганно заморгали.

— В суде? О чем вы? Я же ни в чем не виноват! Поймите — ни в чем! Я здесь был последним человеком! Мне ничего не доверяли! В мои функции входило лишь встречать у входа и провожать до выхода наших уважаемых посетителей. И с этой работой я справлялся достаточно хорошо.

— Я вам верю. Но разве вы не знали, кто был за кулисами в ночь убийства Стаса Борщевского? Или вы по-прежнему собираетесь замалчивать этот факт? Знаете, если вам и незачем больше наслаждаться жизнью и вы мечтаете оставшиеся годы провести за решеткой, довольствуясь корочкой хлеба, то мы с Василисой этого не хотим! И я сделаю все, чтобы вытрясти из вас если не душу, то факты! Ну же! Рассказывайте по порядку! Слышите — все рассказывайте, без малейшей утайки!

Варфоломеев поежился, словно от холода у него зуб на зуб не попадал, и первых слов он вообще не мог произнести.

Я бросил на него недовольный взгляд. Мне не было его жаль. Мне нужна была правда.

— Про призраков вы потом расскажете соседке по лестничной клетке. А мне скажите главное. Мы обладаем достоверными данными, что в "КОСА" каждый так называемый самоубийца перед смертью писал завещание, — сказал я уверенным тоном, не терпящим возражения. Но он и не собирался мне возражать. Он был так напуган, что безропотно доверял моим словам. И на сей раз я ему тоже поверил: в тюрьму он искренне не хотел.

— З-за-за-заве...

— Завещание, — помог я ему произнести нужное слово.

Но Варфоломеев в ответ отрицательно замотал головой. Так сильно, что мне показалось, она сейчас же свалится с плеч.

— Н-не-нет. Я ничего не знал. Абсолютно ничего. М-ме-меня в эти дела не посвящали.

— Хорошо, допустим, я вам верю. Что-то я сегодня слишком доверчивый. Но я вам постараюсь облегчить задачу. Не замечали ли вы одной закономерности? Ну, к примеру, что перед смертью каждый потенциальный умерший вел с кем-нибудь беседу тет-а-тет?

Этот вопрос подсказала моя интуиция. В "КОСА" действовали наверняка и крайне осторожно, но, возможно, швейцар, обладающий профессиональной наблюдательностью, мог заметить кое-что необычное. Мой расчет оказался верным. На этот раз Варфоломеев еще пуще прежнего закивал головой, но уже утвердительно.

— Да-да. Так и было. Именно так. Этого человека Толмачевский проводил в свой кабинет, и там он оставался.

— Ну, не один же!

— Никто не видел, с кем.

— Отвечайте правду!

— Хорошо. В общем, это нельзя было увидеть. Но... Один раз мне все-таки удалось. Нет, пожалуй, даже два раза... Он оставлял этого самоубийцу с Анной.

— Анной? Вы в этом точно уверены? Скажите, абсолютно точно?

— Абсолютно. Я как-то случайно зашел. Она закричала, почему нет Толмачевского. Видимо, он все время беседы должен был находиться поблизости и никого не впускать. Ну, да. Это вроде была она. Хотя я видел ее считанные секунды... Только, может, чуть худее. Да и глаза поярче... Правда, если честно, — сбивчиво продолжал он, — я и Анну-то мельком всегда видел. Господин Толмачевский не любил, когда она появлялась в клубе.

— Ну, допустим. А ту женщину из кабинета Толмачевского вы бы могли опознать? Скажите, могли?

— Я всегда был уверен, что это Анна. Такая яркая женщина. Черные волосы, чувственные губы... Но, получается, саму Анну я толком-то и не видел. И даже лучше разглядел ту женщину в кабинете управляющего. Но, если считать, что это одно и то же лицо...

— Перестаньте! — резко перебил я его. — Сейчас мы поедем в прокуратуру. Там это дело быстрее прояснится.

— Но зачем?.. Зачем в прокуратуру? — заикаясь, выдавил он. — Я уже старый человек. Я не хочу в тюрьму. Пожалуйста, я не хочу... Оставьте меня в покое... Я умоляю...

— Странно, призраков вы не боитесь. Спокойненько прогуливаетесь по темному зданию среди привидений. А тюрьмы вдруг испугались.

— Призраки не сажают в тюрьму, — ответил он, пятясь. — Поймите, я старый, больной человек...

Неожиданно этот старый, больной человек, начисто забыв про свою старость и все болезни, как рысь, ловко и проворно подскочил к выключателю — свет в одно мгновение погас.

Я ринулся за ним, натыкаясь на стулья, столы, вазоны и крича на ходу во весь голос:

— Варфоломеев! Вернитесь! Постойте! Не делайте этого! Вы не должны уходить! Вам же будет хуже...

Но мои крики остались без ответа. Он проработал в "КОСА" гораздо больше, чем я в ней проел и пропил. Наверняка знал каждый уголок в клубе, поэтому, пока я нащупал выключатель и пока вспыхнул свет, резанув до слез мои глаза, ни в зале, ни в коридоре уже никого не было. Я выскочил на улицу и вновь напоролся на поток яркого света. Но это горели фары милицейской машины, освещавшие лежащую в зарослях фигуру маленького человека. Варфоломеев лежал, распластав по высохшей траве тонкие руки. Его лицо казалось беспомощным, почти детским, и в застывших навеки, широко раскрытых глазах прочитывалась боль.

Я машинально закрыл лицо руками. Еще одна смерть. И вновь я оказался рядом, вновь ничем не сумев помочь...

Не скажу, что испытывал большую симпатию к швейцару, но я не хотел мириться с тем, что человек может умереть просто так. Это для меня оставалось невыносимой болью, почти пыткой. Я знал, что вот так просто, в любую минуту могу умереть и я. Наверное, я и не очень полезный для общества человек, и вообще не очень нужный. Но в любом случае я человек, которого родила Земля, а смерть может принести только небо. Иная смерть — это неправда. Это несправедливость. Это преступление. Я знал, что за сегодняшний долгий-предолгий день я совершил массу непростительных ошибок. И последняя из них оказалась самой чудовищной, но совершил я ее потому, что живого человека хотел защитить от незаслуженного наказания. Я не мог знать, что передо мной — уже помеченный смертью человек. И если бы я это понял, возможно, вел себя иначе. Но как бы я себя вел? Как?

Мы часто говорим людям то, что не обязательно говорить, и это приводит к печальному результату. Мы не думаем о последствиях и не можем думать, потому что мы живые, и наши чувства живые, и наш разум — живой. Я не могу нести ответственность за смерть еще одного человека. Но я несу ответственность за себя, за свои слова. И поэтому я виновен.

...Труп уже увезла "скорая помощь". Хотя в скорой помощи Варфоломеев уже не нуждался. А мы с Вано неслись в милицейской машине, и он пытался поймать мой взгляд, а я пытался послать своего товарища к черту. Я устал.

— Не вини себя, Ник. — Вано был великодушен. — Не вини. Это я, скорее, виноват. Ты ведь даже не сыщик. А если у сыщиков просчеты не редкость...

— А мне плевать на сыщиков, — зло ответил я. — Глубоко, Вано, плевать. В любом случае, я — человек. Просто человек. Если хочешь, городской обыватель. И не должен был срываться до вашего уровня допросов, до вашего уровня мышления, когда человек — ничто. Только для выуживания фактов. Только для заполнения еще одного документика — преступник найден! Преступность резко падает! Пойте нам дифирамбы! Мне это абсолютно не нужно, Вано. Я просто не люблю зло. Пусть это звучит наивно, но я люблю добро, Вано.

Знаешь, человек в экстремальных ситуациях часто становится сентиментальным. Пусть так. Но я действительно не хочу, чтобы праздновал победу дьявол. Не хочу, чтобы нормальные люди расплачивались своей жизнью за чью-то ненависть. Я хочу просто жить, очень нормально жить. Мне не нужен шикарный особняк, шикарный лимузин. И на славу мне плевать! Я хочу очень немногого. Спокойно спать по ночам, без страха гулять вечерами. Я хочу, чтобы моя любимая девушка не сидела в тюрьме. Неужели это так сложно, Вано? Скажи, разве это не естественно для человека?..

— Ты во всем прав, Ник. — Вано пожал своими широченными плечами. — Но ради этого нормального покоя одних другие иногда жертвуют собственным покоем. И ради, конечно, правды. Ты же любишь правду, Ник. Я это знаю...

— Странно, артист, предпочитающий правду обману. Наверно, поэтому из меня и не получился артист.

— Зато из тебя получился классный парень. Это стоит дорогого.

Я не заметил, как за высокими и печальными разговорами мы подъехали к нужному месту. Машина резко затормозила. Шофер распахнул дверцу, пропуская нас. Все это время думая о смерти человека, погибшего по моей глупости, я не сразу сообразил, где очутился. И только спустя несколько минут, оглядевшись, вяло спросил:

— Зачем мы здесь?

— Я не хотел тебе причинить боль, в общем-то, дело подошло к концу. Ты мой товарищ, Ник. И поэтому... Прошу, переживи это. Я очень прошу, переживи...

Мы находились недалеко от дома, где живет Вася и совсем еще недавно проживал Толмачевский. Было довольно поздно, на улице — ни души. Улица фактически не освещена, и этот густой мрак производил на меня особенно гнетущее впечатление. Я никак не мог понять, зачем мы здесь, но Вано продолжал упорно молчать, а на мои вопросы отвечал неопределенно и сухо.

Мы остановились за углом дома. И Вано, предложив мне сигарету, наконец произнес:

— Подождем здесь. Некоторое время.

— И кого, если не секрет?

— Вообще-то секрет. Но не только потому, что это служебная тайна. Просто не хочется, чтобы ты наделал лишних глупостей.

— Больше ошибок, чем я наделал за последнее время, думаю, не может быть. К тому же, на мой взгляд, пришло время исправлять их.

— Надеюсь, сегодня же мы их и исправим.

Мы довольно долго торчали за углом дома, в зарослях кустов и деревьев. Вано напряженно вглядывался в темноту, но улица оставалась пустынной. Мы курили сигареты одну за другой, ежась от холода и ветра. И вот когда пачка уже была пуста, с противоположной стороны улицы подкатил "форд". Машина резко затормозила на углу дома, и из нее выскочил высокий, худощавый человек. Пробираясь под окнами дома сквозь заросли, он направился прямиком к Васиному подъезду.

Я мгновенно сообразил, что это именно тот, кого мы так долго ждали, рискуя подхватить воспаление легких. Я вопросительно взглянул на Вано. Он по-прежнему молчал и лишь кивком головы указал, что нужно идти за объектом наблюдения.

В подъезде вдруг погас свет, и мы, осторожно ступая по каменной лестнице, в потемках следовали за незнакомцем. Мы остановились на площадке между четвертым и пятым этажами, когда раздался резкий звонок. Звонили в Васину дверь. И я даже услышал какой-то шорох и голос за дверью, но не стал удивляться, прекрасно зная, что в этой квартире никого не должно быть. Тем не менее дверь отворилась, и Вано, резко сорвавшись с места, перескакивая через ступеньки, бросился вверх. Я не менее резво побежал за ним.

Я ожидал увидеть что угодно, но только не эту картину. Пожалуй, появление в Васином доме Дракулы было бы для меня куда меньшей неожиданностью. Переступив порог квартиры, я резко остановился в дверях. В глазах моих застыл ужас. Ноги стали ватными. Казалось, я вот-вот рухну на пол. Но на мою жалкую персону никто не обращал внимания.

На коврике в коридоре, прислонившись спиной к стене, сидела Василиса. Она была страшно напугана и все время массировала шею руками. А недалеко от нее стоял во всей своей красе Вовка Лядов. Его держали за руки двое оперативников. Лицо моего бывшего сокурсника было искажено злостью. А при виде меня его бесцветные глаза вспыхнули нескрываемой ненавистью.

— Ник! — прошептал он побелевшими губами. — И все-таки ты проиграл, Ник.

Я абсолютно ничего не понимал. Я бросился к Василисе и первым делом помог ей добраться до дивана.

— Васька, что здесь происходит, милая?..

Она еле слышно прошептала охрипшим голосом:

— Он хотел меня задушить, Ник... Это так страшно, Ник... Так страшно...

Я резко поднялся с места и столкнулся лицом к лицу с Порфирием. Хотел было закричать, но из моей груди вырвался лишь хрип:

— Вы ее использовали!.. Опять ваши методы!.. Вы ее... Она чуть не погибла!.. Как вы смеете!..

— Не надо, Ник, — услышал я позади себя слабый шепот девушки. — Не надо... Все не так...

Но я ее не слушал. Я с кулаками бросился к Порфирию. Мою руку перехватил Вано.

— Не делай глупостей, Ник. Ты вначале должен во всем разобраться.

Я обхватил голову руками. У меня было так мало сил для разбирательства! Сделав над собой усилие, я повернулся к Лядову.

— Ты... Но при чем тут ты?..

— А при всем! Мне уже плевать на собственную жизнь. Но запомни: в любом случае, ты — проигравший! Красавчик Ник с альпачиновской улыбочкой. Талант и любимец Фортуны. — Лядов неожиданно захохотал. Громко, неестественно. И мне показалось, что он на сцене. Впрочем, он всегда помнил, что он артист. Но что плохой артист — не всегда. — Нет, Ник! Ты ошибся. — Он потрогал свои запястья, на которые вот-вот должны были надеть наручники. — Это я — талант! И это я — любимчик Фортуны! Ты бы никогда не додумался до столь гениального плана. И ты бы никогда не смог так сыграть убийцу, как это сделал я! Игра на сцене — это полная чушь по сравнению с игрой в жизни. Нет, только игра в жизни может до конца проявить талант. И поэтому я выиграл, Ник. Я всегда тебя ненавидел! И я сделал все, чтобы ты в жизни проиграл, Ник! И ты проиграл! Пусть моя жизнь уже закончена, но я сделал все, чтобы твоя тоже полетела к черту! Слышишь?! Ко всем чертям!

Я криво усмехнулся, глядя в бесцветные глаза Лядова. Он сильно постарел за последнее время. И похорошел тоже. В его бесцветных глазах светилась почти мудрость. И все же... Все же я до конца не мог поверить, что этот маленький человек способен на такое безумие. Нет, Лядов не настолько умен. И его рукой, похоже, водил кто-то другой. Более хитрый. И более сумасшедший.

— Была еще женщина, Лядов, — глухо выдавил я, не отводя от его веснушчатого лица своего пристального взгляда. — Я знаю, была!

Он вздрогнул, и мне показалось, что на какой-то миг растерялся. Но тут же сумел взять себя в руки, несмотря на чудовищность своего положения. Он приблизился к Васе и, глядя прямо ей в лицо, сказал:

— Ник, а почему, как ты думаешь, я хотел задушить эту девушку? Почему? Как ты наивен, Ник! Неужели ты до сих пор не понял, что любил убийцу?! Милая, славная девушка с редким русским именем — Василиса. Василюта, как ласково я ее называл. Или просто — Нюта. Сама наивность и непорочность! Но в глубине души — сумасшедшая! Скрывающая свое безумие за маской глубоких чувств и жизненных трагедий.

— Перестань, Лядов! Прекрати! Ты лжешь, Лядов!

Я бросился к девушке, встав между нею и этим наглым артистом. Девушка побледнела и, видимо, потеряла сознание. Я расценил это как нервный шок.

Порфирий поспешно вызвал "скорую". Я не находил себе места, не зная, чем помочь.

— Это все нервы, Ник, — мрачно сказал Порфирий. — Это пройдет. Но врач не помешает.

Я чувствовал, что сам начинаю сходить с ума. Опять Вася... Девушка, которую я любил, с которой хотел связать свое будущее. Мой мир рушился, земля уходила из-под ног...

— Ты сейчас же скажешь все! Ты скажешь, что лжешь! Слышишь, Лядов! — прохрипел я.

Он спокойно покачал головой.

— Нет, я не просто скажу, Ник. Я сделаю официальное заявление. И подпишу его сейчас же. Я не собираюсь один умирать! Эта девушка связана со мной не только преступной деятельностью. Наша связь гораздо глубже. Гораздо, Ник! И мы тебя просто в очередной раз одурачили. Просто водили за нос! Вы записываете? — обратился он к следователю Порфирию. — Прекрасно! Мне тебя искренне жаль, Ник! Единственная ценность в твоей жизни — это твоя жена, ты никогда не умел ценить прекрасное, Ник. Кстати, о черных пышных волосах... Представь стриженую Василису в парике. Добавь аккуратненькую родинку на правой щеке. Плюс контактные цветные линзы — вот вместо сереньких невинных глазок появятся черные глаза роковой женщины...

После его слов, как по заказу, Порфирий извлек из комода, стоявшего в углу Васиной комнаты, черный длинный парик.

Лядов громко расхохотался.

— А ты считал, что привидения существуют? Ты смешон, Ник! Ты поверил в призрака, как и несчастный швейцар! Но все гораздо проще, мой милый друг. Все гораздо проще! Я заявляю, что Василиса Воронова и была убийцей Стаса Борщевского, Анны Никитиной, швейцара Варфоломеева. Про Толмачевского ничего конкретного сказать не могу. Он и с Божьей помощью мог отправиться на тот свет. Да, Воронова организовала преступную деятельность "КОСА" вместе с Толмачевским. Именно они и придумали, как легче всего подтолкнуть к смерти несчастных клиентов. Тех, у кого были ценные вещи, которые они завещали в пользу основателей клуба. Стас познакомил меня с Вороновой, и они пытались меня использовать. В этом я признаюсь. Впрочем, косвенно они использовали и Анну: Воронова умело гримировалась под нее ради своей безопасности. Стас об этом ничего не знал. Но однажды... Он увидел, как Воронова вместе с Толмачевским беседовала с очередным смертником. Тогда он пытался разыскать меня, чтобы узнать все досконально. Найти меня он пытался в клубе, поскольку я раньше там бывал. Он становился опасным для нас, и Воронова убила его во время спектакля. Потом, использовав отца Стаса, который относился к ней с большой симпатией, она выскользнула на свободу и убила Анну, находившуюся в квартире по соседству, у Толмачевского. Я не знаю, каким образом она оказалась теперь на свободе, но опять же она застрелила швейцара, который мог ее опознать. Вот и вся незатейливая история, господа. Да, Ник, не забывай, что и ты ловко попался на ее удочку и боролся за нее до конца, чем и помогал этой роковой скромнице.

Я обхватил голову руками. Порфирий и Вано молчали.

— Ты мне сказал, Вано: "Будь мужественным". Я не хочу больше быть мужественным. Черт побери, не хочу!

Лядов криво усмехнулся.

— Позвольте, я подпишу свое заявление.

И, вытащив из нагрудного кармана своего безупречного пиджака ручку, он небрежно поставил размашистую подпись, словно давал очередной автограф.

За ним уже стояли двое крепких ребят с наручниками. Но, видимо, кошмары этой ночи еще не закончились. Все произошло стремительно быстро: небрежно забросив ручку в карман, он откуда-то вытащил маленькую бутылочку и в одно мгновение выпил ее содержимое.

Все бросились к Лядову, но было поздно. Яд подействовал мгновенно, и последние слова, которые он успел прошептать, были:

— Ты проиграл, Ник. Это все Вася. Ты проиграл...

Я не хотел видеть финал этого спектакля. Мне он порядком надоел. Ноги плохо слушались меня, и я, шатаясь, направился к выходу. У двери я, не выдержав, обернулся и встретился взглядом с Василисой. Она молча смотрела на меня, и ее взгляд ничего не говорил.

Уже слышались на улице сигналы "скорой помощи". Она, пожалуй, была нужнее мне, чем всей этой веселенькой компании. Но я безнадежно махнул рукой. Кто-то крепко сжал мой локоть — Вано. Я сумел освободиться от его цепкой хватки.

— Все напрасно, Вано. Весь мир — это ложь. И вообще — дрянь и грязь.

— Ты домой? — спросил меня мой товарищ.

— Домой? — Я удивленно на него посмотрел. Я даже успел забыть, что у меня действительно есть дом. И это слово неожиданно согрело меня. — Домой? Да, Вано. Я — домой. Ну, конечно, домой. Мне некуда больше идти. Некуда. И никуда я больше идти не хочу. Да и зачем? Если есть дом...

И я, кивнув на прощание, плотно прикрыл за собою дверь, так ни разу больше и не взглянув ни на мертвого Лядова, ни на умершую для меня Василису. Я хотел домой...

Мне казалось, за это время я постарел на целую жизнь. Я чувствовал тяжесть кругов под глазами. Чувствовал седину в темных волосах. Мне казалось, я даже стал ниже ростом. А может быть, я просто сгорбился от усталости. Я не хотел больше думать. Я устал от своих мыслей, которые в итоге загнали меня в тупик. Я устал от любви, которая оказалась преступной. Я устал от себя. От своей игры в лихого парня и страдающего мученика одновременно. И вновь понял, насколько я слаб. Я не хотел больше быть сильным. Природа или Бог изначально создали меня слабым человеком. Вечным мальчишкой. И я больше не хотел бороться с собой. Я хотел быть тем, кем был. Неудавшимся артистом. Неудачным влюбленным. Несостоявшимся героем. Моя сказка про счастье и вечную любовь, которую я сам придумал давным-давно, в далеком детстве, изрядно поистрепалась — я перестал в нее верить. И наконец окончательно повзрослел. А может быть, наоборот...

Я искренне обрадовался, когда моя жена Оксана открыла мне дверь, и бросился в ее объятия. Я уже не задавал себе вопроса, люблю ли ее. Я вновь был слабым мальчиком Ником, который нуждается в помощи, поддержке. Просто в близком человеке, любовь которого прошла все испытания и не угасла. Меня преданно любили. И я с благодарностью ответил на эту любовь.

— Оксанка, милая моя девочка! — Я нежно целовал ее волосы, лицо, все крепче прижимая к груди. — Милая моя Оксана, почему люди так глупы? Или это я глупее всех на свете? Оксана, скажи. Я гонялся за миражами, не замечая рядом настоящих людей. Я любил не тех и верил не тем. Почему, Оксана? Ну, почему? Ведь жизнь гораздо проще. И гораздо счастливее. Мне она все подарила, хотя я этого не заслуживал. И почему я отказывался от этих безвозмездных подарков? Ну, почему, Оксана?

Она улыбалась в ответ теплой улыбкой, она вновь была рядом. И мне вновь, как всегда, нужна была ее поддержка. Оксана, единственная, могла спасти меня от сумасшествия, которое я принимал за настоящую жизнь. Сегодня я не желал быть сумасшедшим. Я повзрослел. Я хотел только покоя. Я хотел ласковых прикосновений жены. Ее мягкого, успокаивающего голоса. Ее верности. И, наверно, ее любви.

— Что-то случилось, Ник... Не отвечай... Я знаю, что случилось... Господи, сколько у тебя седых волос. А сам — по-прежнему мальчишка. По-прежнему милый, славный мальчишка Ник. Ты ко мне вернулся... Вернулся!

Не знаю, был ли я так же счастлив в первые дни женитьбы. Так, как сегодня. Это парадокс, но жизнь пыталась возместить мое утраченное счастье. Заплатить за мои слезы и боль. И этот вечер, пожалуй, был самым замечательным из всех впустую растраченных вечеров.

Мой уютный дом. Маленький столик на кривых ножках, красиво сервированный ловкими руками моей жены. Настольная лампа, мягкий свет которой равномерно рассеивался по всей комнате, бросая на стену две тени. Они сидят настолько близко друг от друга, что, кажется, вот-вот сольются воедино. И ничто на свете их больше не разлучит. Две тени — это мы: я, славный, милый парень Ник, и моя любимая, преданная жена Оксана. Не умеющая лгать и притворяться. Не разменивающая свою жизнь на пустые фразы и бессмысленные поступки. Это снова мы. И это снова наш дом. И клянусь, что сделаю все, чтобы не нарушить больше покоя моего дома. И моей любимой жены.

— Прости меня, Оксана, — выдавил я, закончив свой грустный рассказ. — В последний раз — прости... Ты была, как всегда, права. Я судил о людях по первому впечатлению. И за это поплатился. Поплатился всем, чуть было не потеряв самое дорогое в жизни — тебя... Ты знаешь, Лядов, какой бы сволочью он ни оказался, впервые в жизни сказал правильные слова.

— Какие, Ник? — Она закрыла свои большие светлые глаза.

— Он сказал, что самым правильным поступком в моей бестолковой жизни была женитьба на тебе. И он прав, Оксанка. Он прав...

— Прав. Но не до конца. Потому что единственным верным поступком в моей правильной жизни был брак с тобой, Ник, — еле слышно ответила она.

И неожиданно изо всех сил обняла меня. Почти до боли. И я ответил ей тем же. Не знаю, откуда в эту ночь появилось столько нежности, пылкости, теплоты. Скорее всего, они были вызваны моим отчаянием, желанием забыться. Я хотел в эту ночь любить Оксану. И я ее любил. Мне хотелось спрятаться у нее на груди от всех сложностей. От поражений. И я спрятался. Я хотел больше всего на свете — покоя. И я его нашел. И я понял в эту осеннюю ночь любви, что истинное счастье — это смирение. И я смирился. Смирился с тем, что моя профессия — это кино. Смирился с тем, что люблю Оксану, потому что мне ее послало само небо, застраховав от всех жизненных неурядиц. Я смирился, что Вася — преступница и поэтому я не имею права ее любить. И само слово "любовь" в эту осеннюю ночь приобрело для меня совсем другое значение.

Я понял, что настоящая любовь — это смирение, что судьба каждому из нас выбрасывает его раскладку карт и каждый должен следовать правилам этой игры. Лядов не прав. Я не проиграл. Я выиграл, потому что нашел силы смириться.

Возможно, в глубине души я понимал, что где-то играю в любовь, страсть, покой, но, если такова моя судьба, я согласен играть по ее правилам. Я не хотел больше ошибок, бессмысленных поисков неосуществимой мечты. Я не хотел больше боли от поражений. Я хотел просто жить. Жить нормально. Если я до конца буду следовать правилам игры, которые изначально мне предложила судьба, я обязательно выиграю. Ты повзрослел, Ник. Ты очень повзрослел...

Я проснулся от шума дождя, барабанящего по карнизам. От шума ветра, бьющегося в мое окно.

Оксана уже ушла на работу. И я даже обрадовался своему одиночеству. Мне необходимо было все переварить, взвесить, чтобы обрести силы для новой жизни. За сегодняшнюю ночь я понял, что у меня достаточно сил, но я ощущал потребность в одиночестве. Нет, мне не хотелось думать о Васе. Мне не хотелось звонить Порфирию, чтобы выяснить подробности. Меня это уже не интересовало. Жизнь, в которой я метался, строил иллюзии, пытался найти какую-то не существующую правду, — та жизнь уже проходила в стороне от меня и мне была не нужна. Мне нужен был покой. И чуть-чуть одиночества, чтобы больше не думать о прошлом, чтобы всегда думать о будущем. А будущее у меня обязательно будет. Я брошу пить. Вернусь к актерской карьере. А вечерами буду спешить домой. И меня всегда будет встречать мой самый преданный друг — моя жена Оксана. И я буду крепко-крепко прижимать ее к своей груди. И актерская игра в итоге обязательно перерастет в правду жизни. Так случится...

Мне не хотелось оставаться в пустой квартире, наблюдая за окном суетящийся в дожде и ветре город. И я вспомнил, как когда-то Оксана сказала: "Если тебе будет трудно, Ник, поезжай в тот маленький мир, где жил твой бедный дядя. Там ты найдешь истинное одиночество. И там ты придешь к правильному решению".

У меня сегодня был именно такой трудный день. И я решил уехать туда...

Добравшись на электричке до нужной станции, я не пожалел, что сюда поехал. Осенью маленькие города особенно хороши. И, если бы я был поэтом, тут же сочинил бы поэму об осени, ее печали, ее красоте и ее совершенстве. А еще бы я, наверно, сочинил песнь о любви к своей жене Оксане. Я пытался вернуть свою любовь. Точнее, я учился любить заново. И мне это удавалось.

Я шел по не асфальтированной узенькой улочке, вдыхая запах спелых яблок и парного молока. Моросил дождь, ноги утопали в скользкой грязи. Несмотря на это, мне было удивительно легко и спокойно. Я учился любить заново. Я учился жить заново.

Я вспоминал свою Оксану. Нашу первую встречу, когда я отворил дверь ее чистого, уютного кабинета. И она возникла передо мной. Словно из другого мира. Мира, где царят гармония и покой. Милое, открытое лицо, не знающее косметики. Ясные голубые глаза. Мягкая, обезоруживающая улыбка. Она стояла передо мной в белом халате, держа в тонких, изящных руках белую чашку с чаем, от которого исходил ароматный густой пар. Я влюбился с первого взгляда. И я сам, собственными руками, собственными фантазиями разрушил эту любовь.

И вот теперь пытался ее возродить. Вернуть покой белых стен, спокойный ясный взгляд, мягкую улыбку. Оксана вновь, как и раньше, спасла меня. От бездны отчаяния, от края пропасти, с которого я готов был броситься в любую минуту. Нет, сегодня я — другой Ник. И мне совсем не нужен клуб самоубийц. Сегодня я оценил жизнь, понял ее простоту и гармонию. Простота и гармония — это смирение. Это полное избавление от нереальной мечты, от бессмысленных поисков счастья. Мне ничего уже не нужно искать. Мое счастье рядом со мной, и я должен во что бы то ни стало его удержать.

Иногда все же помимо моей воли в памяти возникал образ девушки по имени Василиса. Маленькое личико. Лукавые серые глазки. Озорная улыбка. Редкая порода серебристой лисички. Но я гнал от себя эти воспоминания. Я не хотел думать, что она преступница. Я решил оставить ее для себя, как персонаж пьесы, которую сам сочинил и в которой играл с ней в паре. Я не хотел омрачать свое прошлое. Я вообще не хотел прошлого. Я решил жить настоящим...

Вот и дом, где жил мой дядя. Человек, которого я совсем не знал. Знал, что он был неудавшимся писателем и прослыл чудаком. Но сегодня мне нужен был его дом. Дом, в котором я раз и навсегда распрощаюсь с детскими мечтами. С прошлым. Дом, в котором я раз и навсегда распрощаюсь с одиночеством.

Последний раз я видел этот дом в день похорон дяди. Казалось, с того времени он еще больше почернел, сгорбился, постарел. Казалось, он тяжело пережил смерть своего хозяина. Я отворил калитку — она неприятно скрипнула. Я поднимался по разваленному крыльцу и думал, до чего же бедно жил мой дядя. И мне стало его искренне жаль. Я представлял седого одинокого человека, сидящего у окна и сочиняющего какие-то строки, которых никто не прочтет. Но раскаяние мое слишком запоздало.

Дождь усилился. Я насквозь промок. Мне не терпелось забраться с ногами на старенький диван и, глядя в окно на барабанящие капли дождя, думать. Думать...

Я удивился, заметив, что дверь не заперта. Неужели мы с Оксаной забыли ее запереть? Впрочем, мы покидали дом настолько расстроенными, что это вполне возможно. Я широко распахнул дверь дома — мне в лицо ударил запах заброшенной деревенской хаты. И в тот же миг я почувствовал, что не один. Переступив порог единственной комнаты, я понял, что предчувствия не обманули.

И я ее увидел. Я никогда не верил в привидения, а сейчас пришлось поверить. Передо мной была Анна. Черные волнистые волосы. Широкополая серая шляпа. Темно-синий мужской костюм в серую узкую полоску. Она сидела ко мне спиной. И даже не обернулась на мои шаги. Господи, что происходит?! Я же собственными глазами видел ее мертвой! Там, в шикарной квартире Толмачевского, она лежала на полу в этом же костюме. И в ее больших черных глазах застыло удивление, словно она знала убийцу, но не поверила, что он может ее убить.

Господи, неужели я схожу с ума? И неужели это возможно? Анна, красивая женщина с неправильными чертами лица, сводившая с ума не одного мужчину, сегодня пытается свести с ума меня. Я изо всей силы сдавил пульсирующие виски. И еле слышно прошептал:

— Анна...

Она услышала. И медленно повернула голову. Да, это, несомненно, она. Ее ни с кем нельзя спутать. И тем более с Васей. Ярко накрашенные пухлые губы. Чуть длинноватый нос. Ночные глаза. Аккуратненькая родинка на правой щеке. Я ее узнал. Это Анна. Но я же еще не сумасшедший! Я собственными глазами видел ее мертвой. Я еще не сошел с ума, черт побери, и этому должно быть объяснение!

— Анна...

Она засмеялась металлическим, неестественным смехом. И я вздрогнул. Я не умел бороться с привидениями. И тем более не хотел из-за них умирать, потому что они — мираж, фантазия, бред. Черт побери, я не верю в призраки! Черт побери, этому должно быть объяснение!

— Этого не может быть!..

И вновь этот пугающий металлический смех.

— Ты прав, Ник. Этого не может быть...

Расслабляющий, мягкий голос. Но привидения не разговаривают! Анна медленно снимает свою широкополую серую шляпу. И встряхивает густыми иссиня-черными волосами. Спокойно достает из внутреннего кармана пиджака револьвер. Целится прямо мне в грудь. Привидения не стреляют! Нет, Ник, опомнись. Протри свои глаза! Перед тобой не призрак — перед тобой живой человек. Он гораздо опаснее любого мифического персонажа и сейчас запросто может тебя убить.

— Ты так глуп, Ник! Ты был глупцом. Всегда...

— Да, наверно. Зато я никогда не был сволочью.

И вновь этот неестественный смех. И эта живая женщина передо мной. И в комнате темно от черных туч, нависших над городком. И этот властный голос. Чей он? Кого он мне напоминает?

— Ха-ха-ха! И ты этим гордишься? Вот поэтому ты здесь. И совсем скоро прозвучит один маленький выстрел — и ты уже там, Ник... Далеко, далеко... Бесшумный выстрел. И тебя нет, Ник. И твоя девушка в тюрьме. Ее тоже скоро не будет... Именно потому, что ты глупец. Хотя я согласна — не сволочь. Зажги свет, Ник! Сегодня так пасмурно. И к тому же — туман. Зажги свет!

Властный, низкий, до боли знакомый голос и металлический смех.

Я нажал на выключатель. Господи, какая красивая женщина передо мной! И как она похожа на Анну! Черные пышные волосы, чувственные алые губы, родинка на правой щеке.

— Ну, здравствуй, Ник! — громом среди ясного неба прозвучал голос моей жены. Но этого не может быть!

— Здравствуй, Оксана.

— Меня еще называют Нютой. С детства. Ксюша, Нюша, Нюта...

— На что ты рассчитываешь, Оксана? На что? Даже если не будет меня, даже если ты меня сейчас убьешь...

— Ник, не будь смешным, мой милый, Ник. Ты не знаешь, кто перед тобой. Перед тобой самая богатая женщина в мире. Понимаешь! Самая богатая! И все миллиарды Рокфеллеров — мусор по сравнению с моим богатством!

Глаза Оксаны возбужденно блестели. Она облизала пересохшие губы. Господи, передо мной моя жена Оксана. Белые стены. Цветы на подоконнике. Белые жалюзи. Белая чашка с ароматным чаем в руках. Наш простенький дом. Ничего лишнего. Неприятие богатства и лжи. Простота, логика и ум. Естественность, мягкость, скромность. Моя жена Оксана. Женщина, которую я никогда не любил, но которую всегда боготворил. Возносил ее духовные качества до небес. Какой ты действительно глупец, Ник. Нет, передо мной сейчас сидела совсем другая женщина. Так похожая на Анну. И так не похожая. Ярко накрашенные губы, ресницы. Парик из черных волнистых волос. Цветные линзы, придающие большим глазам иссиня-черный блеск. Какая она красавица, моя жена Оксана. Она уловила мой внимательно-восхищенный взгляд. И поняла его. И захохотала, обнажив белые-белые зубы, не знающие дурных привычек. Она никогда не была привержена пагубным страстям.

— Я красива, не правда ли, Ник? Даже Анна не шла ни в какое сравнение со мной. От меня сходили с ума мужчины. Много мужчин! Ты бы тоже влюбился в такую женщину, не правда ли, Ник? Влюбился? — Она с вызовом смотрела на меня. И ждала честного ответа.

И я честно ответил:

— В такую — да.

— Я это знала, Ник. И именно поэтому никогда не позволяла быть такой с тобой. Никогда! Потому что любовь бы тебя спасла, а мне нужна была твоя смерть. Смерть — и больше ничего. Я прекрасно вычислила твой характер. Я сделала все, чтобы ты пришел в клуб самоубийц. Все, Ник! Скромность, чистота, непорочность. Доброта и верность. И всегда — ощущение комфорта и покоя. Ты ненавидел покой. И я сделала все, чтобы его для тебя создать. Я привела твою жизнь в состояние абсолютной гармонии, от которой тебе не раз хотелось удавиться, разве не так? Я все сделала, чтобы ты потерял работу, чтобы начал пить. Я же прекрасно знала тебя, Ник! Душевный покой — гибель для тебя. И ты чуть не погиб. Все шло по плану! Все!

— И в нужное время, в нужном месте появился мой институтский товарищ Лядов? Да, Оксана?

Неожиданно она погрустнела, и маленькая морщинка перерезала переносицу.

— Вова, Володя... — Ее взгляд вновь стал жесток и холоден. — Я никогда не прощу вам его смерти. Никогда! Это единственный мужчина в моей жизни, который чего-то стоил! И, даже умирая, он все сделал, чтобы спасти меня, а тебя погубить! Он думал в последние минуты своей жизни исключительно обо мне. Я ему так благодарна! Он по-настоящему меня любил... По-настоящему...

— А я-то, дурак, жалел его. Оказывается, он был счастливым любовником, а не безответным влюбленным, так, Оксана? Ты ведь тоже его любила по-настоящему?

— По-настоящему я любила только одно, Ник.

— Деньги? — усмехнулся я.

— Деньги... — Она вновь о чем-то задумалась. — Деньги — это всего лишь жалкие бумажки, Ник. И моя жизнь всегда была гораздо выше мыслей о них. Гораздо...

— И тем не менее на сегодняшний день ты самая богатая женщина во Вселенной. Не похоже, чтобы это тебя огорчало. Тебя даже можно занести в Книгу рекордов Гиннесса.

— Мне плевать на деньги! Слышишь, Ник! Если бы я думала только о них, я бы давно уже купалась в Атлантическом океане. И загорала под кокосовыми пальмами! Но тебе этого не понять! Ты глупец, Ник!

— Объясни же, Оксана. Может, я и глупец. Но не настолько, чтобы вообще не соображать.

— Если это и так, то исключительно благодаря мне. Хорошо. Я отвечу. Главным для меня в жизни было и остается прекрасное... Искусство, Ник.

Такого ответа я не ожидал.

— Напрасно удивляешься, Ник. Да, именно искусство! И не следует это понимать однозначно! Это ты примитивно судишь о высоких вещах. Игра на сцене, пейзаж на холсте, мелодия скрипки. Нет, Ник! Я гораздо глубже смотрю на эти вещи! Гораздо, слышишь!

— Ты, видимо, мечтала посвятить свою жизнь Мельпомене. Но у тебя ничего не вышло, — не без иронии сказал я, хотя иронизировать в моей ситуации было небезопасно. Дуло пистолета по-прежнему смотрело в мою грудь. Оксане не по вкусу пришлась моя ирония. И красивое лицо роковой женщины скривилось от злости, напомнив маску. Как все-таки человек уродлив в своем гневе!

— Это не твое дело, чему я хотела посвятить жизнь! Да, из меня не вышла актриса, музыкант или художник! Да! Но я все равно сумела возвыситься над вами, жалкими подмастерьями! Что вы имели от своих трудов, ответь, что?

— Конечно, ты поимела больше.

— Да! И дело не в деньгах! Далеко не в них! Я обладаю вечностью, Ник! Вечностью! У меня в руках — дыхание всех веков! И только я имею возможность прикасаться к истории! Я могу с ней играть, забавляться! А если захочу — могу выбросить на свалку или сжечь! Слышишь! Я листаю тетради, исписанные сумасшедшей рукой Моцарта! Я читаю в подлиннике Ломоносова и Канта! Я разглядываю ослепительные пейзажи Куинджи! Я могу прогуляться в туфельках фрейлины Екатерины II. А если пожелаю, перед зеркалом примеряю шляпку княгини Волконской. Слышишь, Ник! Это все мое! Все мое! Я — владелица этих сокровищ! И никто не посмеет их у меня отнять! Я играю в этих великих людей! И чувствую, прикасаясь к этим вещам, что я одна из великих! Если бы ты знал, какое это наслаждение! Если бы ты знал! Но тебе этого не понять! Жалкий актеришка! Ты бездарно играешь свои роли! Потому что не понимаешь главного — жизни! Я не умею играть, но я знаю жизнь! Я знаю историю! И я ею живу!

Я смотрел на женщину, которую когда-то называл своей женой, и приходил к мысли, что она сумасшедшая. Просто сумасшедшая. Оказывается, все это время я жил с сумасшедшей и ни разу не подумал об этом. Возможно, потому, что она лишила меня шанса вообще думать, ловко играя свою роль. Она совсем не права, говоря, что не умеет играть. Нет, она великолепная актриса. Великолепная до того совершенства, на которое способны только психически ненормальные люди. Только они способны перетасовать реальность и фантазию. Соединить их. Слить воедино. Только они. Нормальные люди всегда умеют разделить жизнь и мечты.

— Я могу понять любую игру, Оксана. Особенно если есть благодарные зрители. Но скажи... Сегодня ночью... Когда мы остались с тобой... Во имя чего велась эта игра?.. Это же абсурд — и только!

— Сущий абсурд, Ник! И чем абсурдней игра — тем она слаще! Игра вне логики и здравого смысла — это совершенство! Этой ночью я достигла истинного совершенства в игре! Когда целовала тебя, не выпуская из своих объятий. Шептала ласковые слова! В эти радостные мгновения моя ненависть к тебе превзошла все пределы! Если бы ты знал, как я тебя ненавидела! Если бы ты только мог это представить!

— Представляю...

— Нет! Ты не можешь этого представить! Я возненавидела тебя в первый же день нашей встречи. Мне были отвратительны твои жесты, твой голос, твое представление о жизни! Абсолютно никчемной жизни, Ник! И тем слаще становилась моя игра. Я ненавидела тебя и бросалась в объятия. Во мне бушевали гневные слова, а я унижалась перед тобой. Мне всегда хотелось уничтожить тебя, Ник. А я плакала у тебя на коленях. Это был азарт игрока! Это было потрясающе! И чем больше я тебя ненавидела, тем интереснее было притворяться. Забавляться с тобой, как с игрушкой. Это было, без преувеличения, гениально! И эта игра оправдалась. Я выиграла, Ник! Я выиграла! И сегодня ночью моя игра достигла абсолютного совершенства! Именно тогда, когда по твоей вине был мертв мой любимый человек...

— Жаль, что никто, кроме меня, не сможет аплодировать твоей игре, Оксана. Но я не стану этого делать.

Но Оксана уже не слушала меня. Она смотрела на меня и меня не видела. Ее большие глаза стали еще больше. И еще темнее. На ее пухлых, ярко накрашенных губах застыла сладостная усмешка. Длинные черные волосы беспорядочно разметались по плечам. Ее утонченное лицо приняло почти одухотворенное выражение. Передо мной сидела красивая ведьма. Ей нравилось мучить меня. Топтать, унижать. Ей нравилось быть сумасшедшей. Выдержав трудную роль умной, честной женщины с ясным складом ума, сегодня наконец она заслужила право вновь стать собой. Выплеснуть все чувства, эмоции, запрятанные в самые глубины души. Ей необходим был этот врыв. Сегодня отпала необходимость играть. Сегодня она собиралась довести меня своей пылкостью, своей правдой, своим сумасшествием до отчаяния. И я был рад этому.

Мне нужен был этот монолог. И, если мне сегодня даже суждено умереть от ее руки, я уйду в мир иной, познав правду. И я уже не хотел возвращать ее к здравому смыслу. Это к тому же было бесполезно. Я уже хотел слушать ее. И я приготовился к истине. И Оксана не обманула моих ожиданий. Потому что сегодня она нуждалась в словах. Ей нужно было выплеснуть наружу свои мысли, свои чудовищные фантазии.

— О, это был гениальный спектакль, Ник! И придумала его я. Я его срежиссировала, выработала сценарий. И в нем же сыграла главную роль. Остальные в этой драме — всего лишь второстепенные персонажи. И ты, Ник, можешь позавидовать моей безупречной игре. Тебе, профессиональному артисту, никогда не дано так профессионально сыграть.

— И все же, Оксана, в каком-то месте твой спектакль провалился!

— Это случилось гораздо позднее, Ник. Я не стану отрицать, что ближе к финалу он вышел из-под моего контроля. И концовка не так уж совершенна. Но сколько времени он жил! Сколько времени! И никто ни о чем не догадывался. И особенно ты. С тобой рядом всегда находилась любящая, преданная жена. Опытный врач-психиатр. Знаешь, Ник, я давно поняла, что психотерапия — это тоже великое искусство. Скольких людей я провела! Не один ты попался на мою удочку. И самое любопытное, что эту идею подсказал мне твой бедный дядя.

— Кто??? — Это действительно была новость. При чем тут мой бедный дядя?

— "Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог..."

Оксана громко расхохоталась, опять тряхнув пышными волосами. Но револьвер она твердо держала в своей руке.

— Не в шутку занемог! Это написал великий поэт. Но я усложнила эти строфы. Внесла в них более глубокий и скрытый смысл. Не он занемог. А ему помогли занемочь. Ты догадываешься, кто, мой милый Ник?

Я, нахмурившись, разглядывал ее красивое лицо. Странно, чем больше она говорила ужасных, пугающих вещей, тем больше хорошело ее лицо. Сияло, озарялось изнутри светом. Передо мной сидела воистину ведьма. Испытывающая блаженство от вкуса чужой крови. И эта ведьма пугала меня и одновременно разжигала во мне любопытство.

— Это ты убила моего дядю, Оксана, — твердо сказал я. — Это ты. Но это-то зачем? Во имя чего тебе это понадобилось?

— Это была самая высокая цель. И, убив тебя, я могла запросто ее достигнуть. Кстати, Ник. Честный, славный парень. Ты же таковым себя считаешь? А ведь ты запросто мог спасти своего дядю. Если бы почаще ездил к нему, беседовал с ним, узнавал, чем он дышит. Возможно, ничего бы и не произошло. Но ты, честный парень Ник, спрятался с головой в свои честные переживания. И на чувства остальных тебе было глубоко плевать! А мне нет, Ник! Я поняла одну прекрасную вещь: чувства людей легко можно использовать во благо себе. И я придумала по этому поводу целую теорию. И воплотила ее в жизнь. И идею эту мне подал твой бедный дядя. Который, кстати, был не таким уж бедным.

— Ты хочешь сказать, что у моего дяди в погребе запрятан мешок с золотом?

— Ты примитивно мыслишь, Ник. Все гораздо любопытней. У твоего дяди была одна вещица. Она не имеет цены. При чем тут мешок с золотом! Однажды увидев, я заболела ею. И поняла, что благодаря ей постигну самый высокий смысл жизни, самую высокую истину. Благодаря ей я и придумала этот спектакль. Твой дядя был такой же дурак, как и ты. Такой же наивный глупец. Он, по-моему, даже не представлял истинной ценности той вещицы. А если и представлял, то не придавал этому большого значения. Она для него была лишь реликвией, символом. Всего лишь нитью, связующей его с прошлым. И все же он завещал ее именно тебе...

— Что это была за вещь, Оксана?

В ее огромных глазах появился нездоровый блеск. Нет, я ошибся. Это были слезы. Слезы сумасшедшей, находящейся во власти вещей.

— Не торопись, Ник. Ведь я давно могла тебя убить. Но пока не сделаю этого. Больше всего на свете я желала твоей смерти. И теперь бессильна, потому что эта ценность гораздо дороже, чем твоя смерть.

Я лихорадочно соображал. И, если вначале я решил, что Оксана не стреляет только потому, что ей необходимо выговориться, то теперь понял, что это не так. Ей нужна моя жизнь. И мне необходимо узнать — зачем. Безусловно, не из-за внезапно вспыхнувшей ко мне страсти.

— Твой ненормальный дядюшка завещал тебе эту вещь, — повторила она, — и сейчас ты ее должен забрать. Она находится недалеко, у дружка твоего родственника — некоего гражданина Глебова. По завещанию дяди, он обязан передать ее лично тебе в руки. И только в случае твоей внезапной кончины имею право взять ее я, твоя дорогая жена. Убивать тебя было бы крайней неосторожностью. Мы пойдем к Глебову вместе. Запомни, ты постоянно будешь чувствовать оружие. Мне нечего терять. Одно неверное движение — и ты мертв.

Я начинал понимать. Оксана желала моей естественной смерти. И все сделала, чтобы я очутился в "КОСА". Но ее расчеты не оправдались, и теперь она просто так меня убить не может. Ей нужна эта вещь. И, только заполучив ее, она может скрыться. Что ж. Вполне логично. Но я так быстро не собирался сдаваться и бежать к какому-то соседу дяди за сомнительной вещицей.

Нет, я тоже не прост, моя милая жена. Я постараюсь потянуть время. И первым делом узнаю все правила этой чудовищной игры. А потом уже стану действовать по ходу событий. Во всяком случае, я отлично сознавал, что пока Оксана зависит от меня, потому что без этой драгоценной вещицы она, видите ли, не может уехать из города, из страны, из... Только черт знает, куда она может уехать. А в том, что черт играет на ее стороне, я уже нисколечко не сомневался.

— Хорошо, Оксана, — спокойно ответил я. — Я возьму эту вещь. Но где гарантия, что ты сразу не убьешь меня?

И вновь этот неприятный, режущий, как по стеклу бритвой, смех.

— Ник! Ник! Ник! Да я бы с преогромным удовольствием убила тебя и раньше, и теперь, и потом! Но ты все-таки любимчик Фортуны! Я не смогла убить тебя раньше, потому что ты вдруг влюбился в эту дешевую девчонку. Я не могу убить тебя теперь, потому что мне нужна эта вещь. И, поверь, у меня не будет возможности убить тебя потом. Василиса в тюрьме — подозрения неминуемо падут на меня. Мне это не нужно! Мне необходимо срочно уехать. И, пока будут разбираться в твоих сомнительных показаниях, направленных на защиту любовницы, я уже буду далеко! И теперь рисковать я не имею права. Получив эту вещь, я, пожалуй, даже прощу судьбе, что ты остался жить. Это так просто, Ник!

Я, конечно, не поверил ни единому ее слову. И сомневался, что она когда-либо простит судьбе, что я живу. Но, так или иначе, мне нужна правда, жив я буду или мертв. Время покажет, насколько Фортуна на моей стороне.

— Я согласен, Оксана. Но...

Она вопросительно взметнула свои жгуче-черные дугообразные брови.

— Что значит — "но"? Ты еще диктуешь условия?

— Не такие уж большие, но диктую. И тебе это ничего не будет стоить. Просто я хочу, чтобы ты рассказала... Я хочу знать хотя бы минимум. О том сценарии, что придумала ты. Без этой правды я не сдвинусь с места. Можешь даже стрелять в меня.

Конечно, я понимал, что стрелять в меня ей нет никакого смысла, и поэтому так легко произнес эту фразу.

— Ты, Ник, как стойкий герой. Можешь стрелять! Ха-ха-ха! Неужели ты опять пожелал смерти? Что-то сомневаюсь. Влюбленный Ник! Влюбленный Ник никогда не хотел умирать. Поэтому я сделала все, чтобы ты меня никогда не полюбил.

— Что ты еще сделала, Оксана?

Она пожала плечами. Поднялась с места. Она показалась мне даже выше ростом — наверное, мужской костюм в полоску создавал такую видимость. Она была чересчур элегантна, а надев свою шляпу, стала еще прекрасней. И совсем похожа на Анну. Хотя нет, пожалуй, она была лучше Анны. Я ведь знал ее в скромной серенькой одежде, неприметной, дешевенькой, без следов косметики на лице. И теперь, несмотря на свое столь щекотливое положение, я нашел силы любоваться этой преобразившейся женщиной. Уверен, что действительно не смог бы устоять перед ней, если бы раньше видел ее именно такой. Но все равно это бы длилось недолго, потому что для меня любовь — это всегда очень много, Оксана не потянула бы на это, ибо, кроме себя и своих бредовых идей, никого и ничего не любила. За это ее можно было только презирать. И я, любуясь ее красотой, от всей души презирал эту женщину.

Она медленной походкой приблизилась ко мне. Если бы не пистолет, нацеленный в мою грудь, я бы предположил, что красавица желает меня обнять. Но это было далеко не так. Красавица мечтала об одном — уничтожить меня.

— Хорошо, Ник. Сейчас ты услышишь историю одной женщины. Исключительной женщины, Ник. Другой такой не было и не будет.

"И слава Богу", — подумал я, даже облегченно вздохнув. Мне тоже хотелось верить, что такой изощренный ум бывает у единиц. К несчастью, этой единицей оказалась моя жена.

— Да, Ник! В чем-то ты оказался прав. Я мечтала быть актрисой. У меня была оригинальная внешность, темперамент. Но жалкие людишки, не способные понимать красоту, не оценили и моего таланта. И с этим я не могла смириться. Я знала, что мой час еще наступит, и оказалась права. Кроме любви к театру у меня была и другая... Нет, уже не любовь. Это была страсть! Страсть к антиквариату. Не просто к старым вещам, оставшимся от каких-то незначительных для истории людишек. Нет! Такое можно приобрести на любой барахолке. Я любила вещи, оставшиеся от исключительных людей. Понимаешь, Ник? Только от исключительных, потому что всегда знала, что я одна из них!

Да, я не сочинила ни одного стихотворения, не написала ни одной музыкальной пьесы, ни одной картины. Но я сумела придумать мир, в котором могли бы жить я и эти вещи. Нет, они уже становились не просто вещами. Они превращались в индивидуумов, среди которых была и я. Я жила с ними, разговаривала, спорила. Указывала на их ошибки и просчеты. Я прожила не одну жизнь, Ник. Ни один на свете актер не прожил столько жизней, сколько я. И мне эти антикварные вещи были необходимы. Я не могла проходить спокойно мимо музеев, потому что видела зевак, бросающих бессмысленные взгляды на страницы истории. Ни один из них не смеет прикасаться к ним — я же мечтала обладать этим богатством. Я мечтала быть королевой этих вещей, править их миром. Править самим ходом истории. Но не знала, с чего начать. И тогда мне помог твой бедный дядя.

— Пусть земля ему будет пухом, — невпопад вставил я.

И тут же пожалел о своих словах: глаза Оксаны запылали таким гневом, что я поежился и решил, что играть с огнем, да еще под дулом пистолета, — не самое подходящее время. Постепенно Оксана успокоилась, я был для нее не просто врагом или добытчиком вожделенного экспоната. Я становился для нее благодарным слушателем и зрителем, жадно впитывающим каждое слово актрисы. Она же ощущала себя актрисой. Ее звездный час пробил. И она с прежней страстью продолжала монолог:

— Да, Ник. Тогда мне помог твой бедный дядя. Неудачник, все чаще запивающий свои неудачи вином. К счастью, он к тому же оказался писателем. Иначе бы не рискнул обратиться ко мне, опытному психиатру. Он — литератор, мучающийся от одиночества и творческих провалов — приехал из этой провинции в столицу. И, если честно, он мне даже понравился. Стареющий мужчина с какой-то необъяснимой, мужественной красотой. Ты многое от него унаследовал, Ник. Впрочем, не будем об этом.

Я провела с ним беседу, как и со всеми своими обычными пациентами, и только потом, когда традиционная беседа врача и пациента переросла в душевный, доверительный, разговор, я поняла, что это — мой шанс. Дядя рассказывал о своей жизни. О своих военных подвигах, об одиночестве. И в середине беседы вдруг обмолвился, будто единственное, что его согревает в жизни, — это одна вещица. Ему приятно смотреть на нее, прикасаться к ней, разглядывать при солнечном и лунном свете, наблюдая за игрой бриллиантов и изумруда. Эта вещь попала к нему в самом конце войны по какой-то странной случайности — ирония судьбы! Один престарелый немец подарил ее твоему дяде в благодарность за то, что он пощадил его малолетнего сына, у которого обнаружил оружие.

— Уж не револьвер ли это, которым ты хочешь меня убить? — вновь не выдержал я, в очередной рад доказывая, что язык мой — враг мой, и придумал это крылатое выражение далеко не дурак.

Оксана побледнела, плотно сжала губы, но снова сдержалась. Будучи сумасшедшей, она оставалась довольно терпеливой женщиной: я бы на ее месте давно меня пристрелил.

— Меня тошнит от твоих жалких шуточек, Ник, но я постараюсь на них не реагировать. В любом случае, ты за все заплатишь.

Я мысленно поблагодарил ее за обнадеживающие слова. Значит, она все-таки не собиралась мне, несчастному, даровать жизнь.

— Это была чаша, Ник. Сомневаюсь, что ты что-либо понимаешь в красоте. Но, думаю, даже ты со своим примитивным видением мира был бы околдован ею. Она сделана из чистого изумруда, густого зеленого цвета, и унизана бриллиантами. Глядя на нее, постигаешь истинное совершенство мира. Ярко-зеленая сочная трава, в которой запутались звезды...

— Да ты поэт, Оксана...

— Смейся, Ник! Ты всегда смеялся над прекрасным. Ты — поклонник убогой жизни. Поэтому тебе была неприятна квартира Толмачевского. Толмачевский тоже любил красоту. Но... Но, правда, дешевую красоту...

— Так вы не сошлись во взглядах на прекрасное? Да? Поэтому ты столкнула его машину с обрыва?

Я совсем уж осмелел, убедившись, что Оксана готова меня некоторое время терпеть, лишь бы я достал ей эту дурацкую чашу в алмазах. Она проглотила и эти мои слова, глядя на меня с нескрываемым презрением.

— Дело, Ник, даже не в изумруде с бриллиантами. Дело в легенде. Тот старый немец рассказал твоему дяде, что эта чаша передавалась в его семье из поколения в поколение. Истинной ее обладательницей была его двоюродная прабабка, красивейшая из красивейших, умнейшая из умнейших, богатейшая из богатейших! Из этой чаши пили вино ее многочисленные любовники.

— Хорошая была женщина. Лучшую посуду — своим любовникам!

Глаза Оксаны вновь блеснули нездоровым огнем, и на ее щеках вспыхнул нездоровый румянец.

— Из этой чаши, Ник... Они пили вино... — Оксана перевела дух. — Вино, в которое эта женщина регулярно добавляла капельки наркотических веществ, благодаря которым человек переставал любить жизнь и желал побыстрее отправиться в мир иной. И любовники ee уходили, оставляя все свои неисчислимые богатства этой женщине, которую обожали. Они появлялись в ее жизни один за другим, по очереди. И по очереди уходили... Изо дня в день она целовала их, ласкала. А потом они пили это вино, и каждый глоток этого напитка становился шагом, приближающим к добровольной смерти. И через определенное время они накладывали на себя руки якобы из-за несчастной любви. И в порыве благородства перед смертью завещали ей все свое состояние. Женщине, безжалостно разбивающей их сердца! Это красиво, правда, Ник? Это был красивый спектакль...

— Ее потом, случайно, не сожгли на костре?

— В том-то и дело, что нет! — Она не уловила моего сарказма, — Это по сей день остается не раскрытым преступлением века! Эту женщину никто не заподозрил! Настолько все было умно придумано! Настолько изящно! Да, она слыла роковой женщиной, имеющей множество воздыхателей. Но не более! Ее можно было осудить с нравственной точки зрения. И все! Ник, она всегда выходила сухой из воды, и за это ей можно поставить памятник! Только умирая, уже будучи глубокой старухой, она призналась во всех своих злодеяниях. Но ее не покарало даже небо! И ее потомки были богаты и счастливы благодаря ей! Ее не покарало даже небо, Ник!

— Ну, насчет неба, это спорный вопрос. Люди, может, и не покарали. А в остальном... — Я пожал плечами. — Нам не дано это узнать при жизни.

— Ах, Ник, оставь! Никогда не поверю, что ты превратился в религиозного фанатика. Эта женщина прожила долгую и счастливую жизнь! И этого вполне достаточно. Вот и я решила прожить долгую и счастливую жизнь. И после этой легенды в моей голове зародилась эта идея.

— Но какую роль в этой драме сыграл мой дядя?

— Если для тебя это так важно, то никак не злодея. Он стал просто жертвой. И все же я никак не ожидала, что он испортит все дело! Я сделала все, чтобы втереться в его доверие. Абсолютно все! Даже сыграла роль влюбленной женщины. Твой дядя тоже безумно влюбился в меня. Но... Как бы на расстоянии. Он ни разу не прикоснулся ко мне, он боготворил меня. Так любят поэты... Я, жестокая, расчетливая женщина, скрасила его одиночество, а ты, честный, порядочный, рубаха-парень, к нему даже ни разу не заехал. Так в чем же правда, Ник?

— Хотя бы в том, что я не убивал его.

— Но и не спасал, Ник. А это почти равно убийству. А я помогла ему, вывела из бездны отчаяния и только потом убила. У меня не было другого выхода, Ник. Эта чаша превратилась в мою навязчивую идею, в заветную мечту. Я должна была обладать ею. И я буду ею обладать! Я приезжала к твоему дяде все выходные. Я ухаживала за ним, скрашивая его однообразные дни. Я надеялась, что эту вещь он обязательно мне оставит. Но все вышло не так. Он завещал ее тебе, Ник. Это был настоящий удар! Я не могла изменить его решения. К каким только уловкам я не прибегала! Но все напрасно! Он был непоколебим. А однажды признался, что плохо себя чувствует, что ощущает скорый конец — следует подумать о завещании. Он был благодарен мне и завещал этот дом. Но своему племянничку, которого долгое время не видел, он завещал эту бесценную вещь!

— Зов крови, Оксана.

— Плевала я на вашу кровь! Это был вызов сумасшедшего. Я видела это завещание. Он написал его собственной рукой. И передал этому Глебову, своему соседу. И право получить эту вещь с тех пор имел только ты. И только после твоей смерти — твоя жена. И тогда... Тогда я решила, что обязательно стану ею. Но до этого... До этого еще много всего произошло, Ник. До этого я надеялась, что он изменит свое завещание, и не торопилась его убивать. К тому же у меня уже зрела идея создания "КОСА". Подобные клубы уже существуют за границей. И я решила эту идею подбросить одному человеку из верхов власти. У него когда-то жена кончила жизнь самоубийством, вот он и согласился. Фактически он и является основателем клуба смертников. Я же всегда оставалась в тени.

— Это отец Стаса Борщевского?

Оксана кивнула.

— Именно он. А потом все потекло как по маслу. Клуб был создан на законных основаниях. Многие вещи не входили в мою компетенцию, и реальным директором "КОСА" стал Толмачевский — мой старинный приятель, любитель роскоши и всякой дешевой мишуры. Его легко было купить. Но и Толмачевский знал далеко не все. Всю подноготную деятельности "КОСА" я не собиралась ему раскрывать. И это очень важно. Главное было действовать в одиночку. Я сама должна была вершить дела. Одиночке всегда легче выиграть. Поэтому Толмачевский был в курсе незначительных махинаций. Хотя, безусловно, догадывался о большем. Но он слишком любил деньги! А я ему давала столько денег, что он и не пытался вникнуть в подробности, на все закрывая глаза.

Я сама организовала поставки вина с особыми наркотическими веществами из-за границы. Через своих западных, тоже многочисленных приятелей. Эти наркотики действительно редки. И экспертизы с ними нигде не проводилось. Толмачевский догадывался, что с "Реквиемом ночи" не все в порядке. Впрочем, я этого особенно и не скрывала. Я сочинила сказку, что подобное вино практикуется во всех подобных клубах на Западе — в целях безболезненного ухода из жизни людей, которым уже ничем нельзя помочь. Толмачевский с радостью поверил в мою сказку.

Но самым гениальным в моем плане было другое, и ни одна страна мира не проводила похожего эксперимента. Я сама придумала, что только творческие люди могут являться членами "КОСА". Только творческих профессий! Их сознанием легче всего манипулировать. Их психику легче всего настроить на нужный лад. Их мозгом легче всего управлять, подчинять своим идеям. Но существовало и другое. Как правило, именно у творческих людей могли быть редкие антикварные вещи. Большинство из них — выходцы из знатных фамилий, их предки были не так уж просты, и они дорожили семейными реликвиями. Мой расчет оказался верным. Я подолгу беседовала с ними, вызнавая детали их родословной. И обязательно заводила разговор о семейных реликвиях, только после этого отправляя в "КОСА" и делая на них ставку.

Конечно, в клубе было и много подставных уток, абсолютно не нужных для меня интеллигентиков. Но в итоге они тоже годились. Для отвода глаз. В качестве положительных показателей деятельности клуба. Нужных же людей мы особенно лелеяли. Именно им подавалось вино "Реквием ночи". Проходили недели, прежде чем они достигали определенного состояния. И потом я лично беседовала с ними в кабинете Толмачевского. Это был кульминационный момент. А именно — завещание.

Здесь была необходима тонкая игра, очень тонкая. И я справлялась! Люди были уже настолько подавлены, опустошены, настолько верили в единственный выход из тупика — смерть, что ими было не так уж трудно управлять. Они были бесконечно благодарны "КОСА", где провели, по их словам, лучшие дни своей жизни. И я, представавшая перед ними во всем своем великолепии, взявшая на вооружение все свое обаяние, становилась для них как бы уже воплощением мечты. Они искренне верили в иной, лучший мир. Тогда я взяла на себя функции священника, душеспасителя, если хочешь — самого Господа Бога...

Слова Оксаны были ужасными, невероятными, и я не мог смириться с этой чудовищной философией. Моя жена стала для меня воплощением дьявольских сил! Я уже искренне ненавидел ее и непроизвольно сжал кулаки — она не заметила. Она вообще ничего не замечала, кроме себя! Кроме своего сумасшедшего, дьявольского "Я".

— И так могло продолжаться долгие годы, Ник! Как и у той австрийки, обладательницы изумрудной чаши...

— Нет, Оксана. Это не могло продолжаться долго. Не могло. Когда-нибудь этому все равно наступил бы конец!

— Нет! — яростно вскрикнула она. — Нет и нет! У мечты не бывает конца! Это как сладостный наркотик, когда уже невозможно остановиться! Но, возможно... Возможно, я бы остановила себя, если бы в моих руках оказалась эта чаша. Эта зеленая сочная трава, в которой запутались алмазные звезды... Но мне помешал этот бестолковый мальчишка. Этот бесконечный романтик. Этот... — Она запнулась, не находя слов.

И я пришел ей на помощь:

— Стас Борщевский. Он вычислил тебя, Оксана?

— О нет! Он был слишком слаб для этого. Но, в общем, он мог помешать моим действиям, потому что многое мог рассказать тебе, а это означало бы мой полный конец. Крах самой дорогой мечты!

— Стас был твоим любовником задолго до убийства?

— Стас... Этот гадкий мальчишка, который всегда все портил. Но он получил свое!

— М-да, — криво усмехнулся я. — Получил свое. Только свое ли, Оксана? Ведь он действительно мальчишка. Несчастный парень, который еще тысячу раз мог быть счастлив в этой жизни...

— Ха-ха-ха! Счастлив... Он сам выбрал свое счастье. Свое счастье он видел только во мне. И тут уже ничего нельзя поделать.

— Можно, Оксана. Можно было хотя бы сохранить ему жизнь...

— Он сам виноват! Слышишь! Сам! Он все время совал нос не в свое дело! Да, вначале он был нужен мне! Нужен, Ник! Нас познакомил его отец совершенно случайно. Он сам не придал значения этому знакомству, потому что считал меня крайне добропорядочной женщиной! Очень умной и талантливой в своем деле. Он ценил меня, и ему в голову не могло прийти, что у меня с его дорогим сыночком может быть роман. Я же, в свою очередь, приказала Стасу хранить нашу связь в тайне. Он всегда слепо повиновался мне, почти рабски. Иногда мне казалось, что он просто мной болен. Тогда идея клуба еще только обсуждалась в верхах. А я, независимо от этих решений сверху, придумывала четкий план действий.

Стас влюбился в меня с первого взгляда. Я вначале не придавала значения этой любви. Но вскоре, узнав, что у Стаса хранится серебряное перо, принадлежавшее декабристу Якушкину, я решила не пренебрегать этой связью. Но в то время у меня уже был любовник. Скульптор Вано. Он почему-то считал меня своей женой и всем представлял не иначе как жену. Не скажу, Ник, что этот человек был совершенно мне безразличен. Но я не могу сказать, что была бескорыстно с ним связана. Я постоянно помнила ту женщину-австрийку, прабабушку того немца, которая и в любви умела находить материальные выгоды. Я пошла дальше обычных материальных благ — я в любви сумела соединить и любовь, и желание обладать частицами вечности, которую способна принести только история.

Поэтому и появился в моей жизни скульптор Вано, у которого была уникальная вещь — шаль, какую набрасывала на плечи великая писательница Жорж Санд. И я уже видела себя обладательницей этой шали, сшитой из тончайшего черного шелка. Я уже мысленно тысячу раз набрасывала ее на свои плечи, представляя себя богиней французской литературы. Я уже ощущала себя любовницей самого Шопена, танцуя в этой черной шали его вальсы в богатейших салонах Франции.

И мне уже становился не нужным этот красавчик Вано — мне нужна была только шелковая шаль. Не спорю, Вано любил меня искренне. И не раз говорил, что эта вещь наша, точнее, нашей она станет навсегда, когда мы поженимся. Но выйти за него замуж означало крах всех моих планов, моих надежд, моего желания властвовать в одиночку над веками, историей, в которой обитали только я и вещи. И я должна была избавиться от Вано, заполучив при этом шаль. Если бы в то время уже существовала "КОСА", это было бы сделать не так уж трудно. Я бы нашла способ довести его до отчаяния. Но в отсутствие "КОСА" мне пришлось действовать по-другому и крайне осторожно. Действовать так, чтобы я осталась в тени, когда с Вано произойдет трагедия.

Вот тут мне и пригодился красавчик Стас. Я фактически спровоцировала его нападение на нас. Я подолгу рассказывала этому Пьеро о своей несчастной жизни с мужем-садистом. И однажды как бы ненароком обмолвилась, что мы вечером будем поздно возвращаться из театра. И тут же со слезами в глазах добавила: "Я не знаю, что ждет меня в этот вечер. Но, думаю, самое худшее". Вот тогда-то он и не выдержал: случилось то, о чем ты уже знаешь, Ник. Вано был слишком горяч, парень восточных кровей. Он чуть не убил Стаса. И в итоге оказался в тюрьме. Я знала, что Борщевский-старший выпутает сына из этой истории. И я оказалась права. Вано поступил благородно...

Хочу тебе заметить, Ник, что меня всегда любили исключительно благородные мужчины. Возможно, мне просто везло. А может, я сознательно не связывалась с подлецами. С подлецами я бы никогда не смогла проделать те штучки, что проделывала с романтическими героями. Впрочем, это не моя идея. Она принадлежит той прабабке немца, великой отравительнице. Ей оставляли наследство исключительно порядочные мужчины. С другими она не зналась. Оказывается, Ник, благородство довольно неплохая вещь. Оно, как правило, наивно и доверчиво. Я всегда тянулась к доверчивым людям и всегда их вычисляла. Недаром я слыла великолепным врачом-практиком...

— О твоей великолепной практике я уже наслышан, — хрипло выдавил я. — Ну, и что же дальше?

— Ну, в общем... Вано не втягивал меня в эту уголовную историю. Он все взял на себя, и шаль какое-то время принадлежала только мне. Затем была организована "КОСА". И самым реальным потенциальным самоубийцей мог оказаться Стас. Вот тогда я, выплеснув на него все свои страстные чувства, бросила его. Боже, как он мучился. Он был в таком отчаянии, что в любую минуту мог покончить с собой и все самое ценное завещать мне. Но...

Но его умный отец отправил своего любимчика за границу, где тот познакомился с этой глупой девчонкой. Она тоже горазда все портить! Дурочка! Стас увлекся ею. Вряд ли полюбил. Но она каким-то образом вывела его из депрессии. Знаешь, слишком глупые, легкомысленные дурочки иногда приходятся кстати. Особенно таким мрачным философам с байроновской отметиной на лице, как Стас. Но, как впоследствии оказалось, она вполне могла пригодиться и мне. Я могла убить сразу двух зайцев. Вася и Стас впоследствии становились самыми реальными самоубийцами. Клуб к этому времени уже вовсю действовал. Вино из-за границы доставлялось большими партиями, а я сама уже играла фактически две роли.

— Две роли? — не понял я. — Что ты этим хочешь сказать, Оксана?

— Фортуна тоже была на моей стороне, Ник. И, увидев впервые подружку Толмачевского, я окончательно поняла — мое дело верное. И небесные силы на моей стороне.

— Сам дьявол и сам черт. Ты среди них — прекрасная ведьма.

— Пусть так, Ник! — вскрикнула Оксана. — Называй их как хочешь! Во всяком случае, эти персонажи гораздо любопытнее и многограннее, чем святые! И поверь, в аду крутится гораздо больше интересных, талантливых людей, чем в райском саду! Поверь, Ник! В рай попадают или юродивые, или святые, жизнь которых ничем не примечательна. Ведь добрые поступки однообразны! И положительные персонажи в пьесах, как правило, примитивны! Пусть я попаду в ад! Только там можно встретиться с настоящими гениями! Только там!

— Об этом глупо спорить, Оксана. Надеюсь, ты сама скоро сможешь убедиться, что в аду прогуливаются только уголовники, завистники и всякое ничтожество, но никак не гении.

Глаза Оксаны сощурились до узеньких щелочек.

— Поверь, Ник, что ты в этом сможешь убедиться гораздо раньше меня. Но слушай, я продолжаю, Ник. А ты наслаждайся — дальше тебя это все равно не уйдет.

Итак, появилась подружка Толмачевского. Анна. Пожалуй, самый второстепенный персонаж в моей пьесе, но довольно красивый. Пышные черные волосы, иссиня-угольные глаза, маленькая аккуратненькая родинка на правой щеке. Я не верю в двойников, но она настолько была похожа на меня, что многие нас путали. Правда, она гораздо проще и гораздо глупее. Она любила красивую жизнь. Но значительно больше она любила господина Толмачевского. Этого типичного представителя "новых русских". Я понятия не имела, за что можно боготворить такого примитивного типа, но она любила. И это мне тоже было на руку. Она полностью подчинялась ему, слепо ему доверяла, и я решила использовать эти чувства в своих целях.

Я поняла, что сама судьба мне подсказывает играть две роли. Первая роль — роль честного, умного врача, большого профессионала, порядочной женщины, не знающей косметики, скромно одетой. Такой я решила стать в повседневной жизни. И лишь иногда, в определенных случаях, я превращалась в Анну, когда нужно было подстраховаться на случай провала. Анна стала для меня прикрытием, моим бронежилетом. Так, проводя долгие беседы со смертниками в кабинете Толмачевского, я становилась Анной. И управляющему объясняла, что это нужно для дела. Он и не вдавался в подробности. Слишком много ему платили, чтобы он имел право на вопросы. А эта глупышка Анна ничего и не подозревала, хотя не раз замечала, что мы с ней очень похожи. Даже во вкусах. Мужские костюмы, широкополые шляпы, распушенные волосы.

И впоследствии мне очень пригодилась роль Анны. Я запутывала ход следствия. Убийство Стаса — Анна. С кражей Афродиты — тоже она. И даже в случае с призраком, которого испугался швейцар. Это было гениально! Но арест Анны становился для меня крайне не желательным. И, безусловно, лучше было, чтобы подозревали Воронову. Не получалось! Ты сам мне докладывал подробности следствия, Ник. И я тебе за это благодарна. Ты мне очень помог. Я находила возможность все переиграть, если это было необходимо. Впрочем, такая возможность у меня была всегда. Стас вернулся из Вены с Василисой. Я уже знала, что он в меру счастлив, но так же знала, что его счастье иллюзорно и в любую минуту он готов вернуться ко мне, стоит только поманить пальцем. А мне он становился нужен.

— Вернее, тебе нужна была его ценная вещица, перо несчастного декабриста, погибшего во имя свободы, — не выдержал я. — Знал бы бедный Якушкин, что из-за него спустя полтора века произойдет убийство, — в жизни бы не пожелал стать известным человеком!

— Я не хотела убийства Стаса, Ник! Я хотела, чтобы он сам... Сам пришел к этому! И все шло по плану! Я вернула его. Он тут же прибежал ко мне, забыв про всех Вась на свете. Впрочем, я лгу... Он искренне жалел эту девушку, много о ней рассказывал...

— И не преминул рассказать об Афродите. Прекрасной бронзовой богине, увенчанной золотой диадемой.

— Да, Ник! Все было именно так! И эта девушка пополнила ряды "КОСА". Я все для этого сделала. Это я посоветовала Стасу, чтобы он ненавязчиво предложил ей обратиться к прекрасному врачу-психиатру.

— К врачу, которому можно без утайки открыть свою душу и который потом поможет отправиться прямиком на тот свет! — Мое лицо исказила злоба. Я ненавидел Оксану. И уже плевал на дуло пистолета, нацеленного на меня.

— Да! — торжественно произнесла она. — Так все и было! Она, эта маленькая дурочка, целиком доверилась мне. И это я невзначай оставила в своем кабинете яд, зная, что рано или поздно он свою роль еще сыграет! Я предполагала, что этим ядом она в отчаянии может отравить Стаса и отравиться сама. Я немало приложила к этому усилий!

И тогда бы драгоценная вещь была в моих руках! Для Стаса и этой девчонки я к тому времени стала самым дорогим человеком! И самое ценное в жизни они могли даровать мне в знак бесконечной благодарности! Но все вышло иначе. Эта гадкая девчонка не стала травиться, к тому же оказалась слишком слаба, чтобы поднять на своего любовника руку. Тогда не без моей помощи она оказалась в "КОСА". И это было важно! Со знакомыми, близкими людьми, которые мне безгранично доверяли, работалось гораздо легче! В общем, девчонка попала на место. Оставалось заполучить Стаса. И для того чтобы привести его к отчаянию, мне нужно было немного — просто бросить его. И я его бросила. Я сказала, что выхожу замуж. Впрочем, я не лгала. Я решила выйти за тебя замуж, откровенно ненавидя тебя и презирая. Но у меня не было выбора. Изумрудная чаша, унизанная бриллиантовыми звездами, не давала мне покоя, не давала мне спать по ночам, не давала нормально жить.

И заполучить ее я могла лишь одним способом — стать твоей женой, а потом тебя уничтожив. Но это было нелегко. Дядя твой уперся, как полный кретин, и не хотел менять своего решения, несмотря на то, что я смогла абсолютно завоевать его доверие. Как ты говорил? Зов крови? Ха-ха-ха! Пусть будет так. И мне ничего не оставалось, как выйти за тебя замуж. К тому же, не сблизившись с тобой окончательно, мне трудно было тебя привести в "КОСА". Ты тогда был еще благополучным артистом. Возможно, тебе не хватало любви, и ты уже начинал запивать свои любовные неудачи. А я дала тебе любовь! Я дала тебе такую любовь, которая загнала тебя на край пропасти. Жаль, что ты сумел удержаться...

Я сделала все, чтобы ты явился в самый день похорон. А потом я сделала все, чтобы этот Глебов, приятель дяди, не отдал тебе сразу эту чашу. Я увезла тебя, предварительно поговорив с этим человеком и убедив его, что сейчас ты пребываешь в глубокой депрессии и к разговору о завещании еще не готов. Для тебя это просто кощунство — в день похорон делить нажитое покойником добро.

— А потом Лядов "случайно" встретил меня. И "случайно" подсунул адресок, который ведет прямиком на тот свет.

— Лядов... — протянула Оксана. И в ее глазах опять появились слезы. Несмотря ни на что — она любила Лядова. Или же была благодарна ему за преданность. — Лядов... Он все для меня сделал. Это был единственный человек, которому я безгранично доверяла. И, может быть, даже почти любила. Мне кажется, мы с ним были очень похожи...

— Не сомневаюсь. Лядова тоже преследовала мания величия.

— Не смей так говорить! Какое мерзкое сочетание — мания величия! Это придумали литераторы и психиатры для оправдания по-настоящему великих поступков! Нет, мании величия не существует. Есть просто естественное желание не слиться с толпой, не раствориться в ней целиком! Толпа, Ник, — самая страшная вещь! Это ты не обращал на эти вещи внимания, ты жил просто так: как жилось, так и жил. Это позволительно только детям! И ты никогда не понимал, что человек должен быть уникален, а толпа убивает все уникальное в человеке. Я ненавижу толпу! И так же ненавидел ее Вова Лядов. И мы понимали друг друга. Всегда... Стас тоже не любил толпу. Но он был все таки другим...

— Порядочным! — с вызовом заключил я. Но Оксана не среагировала на мой вызывающий тон.

Ответ ее был неожиданно прост, и мне на мгновение показалось, что она вновь стала нормальной.

— Смотря что понимать под порядочностью, Ник. Самые великие дела вершились самым подлым образом и нечистыми руками. С чистыми руками можно только сидеть дома, взаперти, чтобы не испачкаться, а для великих свершений нужно перемесить много грязи, Ник. И не мне тебе это объяснять.

— Но это великие свершения ради общества, ради человечества, — возразил я ей. — А ради чего ты совершала эти бессмысленные убийства? Ради себя...

— А мне плевать на общество! Я сама — общество, и сама его королева, и сама — его слуга, и сама — палач, и сама — благодетель! И моя идея — это идея только моего общества.

— А Стасу хотелось жить, Оксана.

— Люди, которые хотят жить, всегда выживают. Ты это запомни, Ник. Вот ты, например. Твои игры в самоубийство — это чистейший блеф! Игра неудавшегося актера! Ты всегда хотел жить. И я это видела! Поэтому мне трудно было бороться с тобой: ты слишком иронично ко всему относился, в том числе и к самой жизни. А ирония, здоровый цинизм — один из самых сильных двигателей жизни. Недаром ты сразу учуял фальшь в оформлении "КОСА" и ее спектаклях. Тебе это было почти смешно, хотя пришел ты в клуб искренне, по собственному желанию. Стас был совсем другим. Он был слишком слаб для жизни и поэтому умер. Если бы его не отравила я, он все равно рано или поздно наложил бы на себя руки, как и его мать. Но этот мальчишка, этот депрессирующий Байрон все-таки сумел перечеркнуть мой план, переиграл мой спектакль, изменил финал моего сценария. Он сунул нос не в свое дело! Я бросила его, а он не хотел сдаваться. Он все время следил за мной.

Однажды заявился ко мне на работу, где и увидел нашу свадебную фотографию, на которой была изображена счастливая влюбленная парочка: улыбающийся Ник и его прелестная скромница жена Оксана. Потрясенный, он на время затаился, пока однажды ему не удалось меня вычислить. Это случилось незадолго до самоубийства Матвея Староверова. Я, видимо, неосторожно себя повела, и он заметил, как я проникла в "КОСА". И после этого он постоянно пытался найти меня в клубе. Он выспрашивал обо мне у Толмачевского, но тот отвечал одно и то же ﷓ мол, это была Анна. Стас не сдавался, и шпионство привело его в кабинет Толмачевского, когда я беседовала со Староверовым. Конечно, он тогда не мог знать, зачем я там со Староверовым. И еще сомневался, кто это на самом деле ﷓ я или Анна. Но ответы Толмачевского уже не удовлетворяли его, и он решил самостоятельно провести расследование. Он проник в мой кабинет, пересмотрел карточки, заведенные на больных. И сравнил список моих пациентов со списком членов "КОСА". Толком он все равно еще ничего не мог разобрать, и, не сомневаюсь, я бы легко выпуталась из этого щекотливого положения: Стас был слишком доверчив... Куда большей неудачей было то, что однажды он застал меня с Лядовым. И когда накануне спектакля он прибежал ко мне, взъерошенный, промокший до нитки, так непохожий на чистюлю Стаса, я по-настоящему испугалась. Он кричал, что умер Староверов и не исключено, что это я приложила к этому руку. Но самое страшное, что он узнал тебя, Ник! Он вспомнил свадебную фотографию. Вспомнил, что я целовалась с Лядовым. Он понял, что я готовлю что-то против своего мужа, то есть против тебя, Ник. Ты ему был очень симпатичен. И еще он кричал, что обязательно все расскажет тебе. Это становилось крайне опасным. Даже если бы Стас ничего толком не мог доказать, в любом случае это могло привести к разрыву с тобой. Ты бы никогда не простил, что я спуталась с Лядовым, которого ты почему-то считал дешевкой. А тогда мне уже не получить изумрудную чашу. Этого я никак не могла допустить!

После визита ко мне он решил встретиться с Лядовым, чтобы узнать всю правду и потом посвятить тебя в эту правду. А я в это время задумала преступление... Я не могла допустить, чтобы ты обо всем узнал. Я не могла допустить, чтобы ты узнал о моей двойной игре. Выходило, что, если Стас останется жив, у меня не будет шанса выпутаться и моя мечта никогда не осуществится.

Я позвонила Лядову и сказала, что Стас хочет с ним поговорить. Но Лядов уже это знал и как раз собирался к нему. Я попросила Вову, чтобы он подольше задержался у этого мальчишки. Чтобы тот не успел перед премьерой рассказать правду Нику, то есть тебе. А я тем временем вновь превратилась в красавицу Анну и проникла за кулисы. Я еще точно не представляла своих действий, но любым способом обязана была подсыпать яд в чашку. Не удайся мне это, я бы после спектакля все равно изыскала способ не позволить Стасу поговорить с тобой. Я бы все равно уничтожила его! Но вновь на помощь пришли силы небесные...

Или силы дьявола, как ты говоришь. Ведь дьявол играет на стороне сильных. Сыграл он и на моей стороне. Я почти отчаялась, так как Вася не выпускала чашечки из своих рук. И я уже было решилась на крайние меры, как вдруг эта маленькая дурочка в порыве любви окликнула тебя, чтобы повиснуть на шее. Этого было вполне достаточно, чтобы успеть подсыпать цианид в чашку. Стас умер. В этом можно было запросто обвинить эту девчонку, да и ты играл на моей стороне. Ты ведь все до деталей мне рассказывал. В рассказах твоих меня тревожило одно — кто этот лысый Вано, выдающий себя за моего бывшего парня, скульптора.

Ты и сам толком не знал, кто он, этот парень, по непонятным причинам вернувшийся со сцены и вполне успевший заметить меня. Но если бы он видел, то должен был сообщить следователю. Значит, либо он ничего не заметил, либо он просто шантажист и выжидает момента воспользоваться информацией. В любом случае, он становился опасным. И я решила убрать его. Такая возможность мне предоставилась, когда я проникла в квартиру Вороновой за Афродитой. Я увидела этого здоровенного бугая в окно, тебя не могла заметить — ты уже вошел в подъезд. И я спряталась за дверью. Я не знала, что Вано задержится. И, ударив кого-то бронзовой статуэткой, я была уверена, что это он. Но мне не повезло. Это оказался ты, хотя, может быть, небесные силы мне подсказывали в ту минуту, что тебя необходимо убить. Ведь ты столько раз мне мешал, Ник!

— Какие добрые твои приятели, силы небесные, Оксана. Они подсказывают такие умные вещи...

— Ах, оставь, Ник. У меня мало времени. И, если хочешь выслушать до конца...

— Очень хочу, — тут же ответил я, уверенный, что самой Оксане ничуть не меньше хочется говорить.

— А потом, — продолжала она, — а потом я узнала, что этот парень жив. И очень даже сует нос в это дело. Я и предположить не могла, что он следователь. Сыщик с такой физиономией! Это да! И я решила, что он просто шантажист, который хочет насобирать побольше фактов, чтобы использовать их в своих интересах. Но, узнав, что он следователь... я даже обрадовалась! Значит, этот мордатый сыщик за кулисами ничего не увидел и не услышал. Я вновь оставалась в тени. Конечно, в истории с Вано был еще один мой просчет: я проглядела, как он проник в "КОСА", не придала этому значения. Нужно было тщательней подбирать людей.

— Любая работа не обходится без ошибок, — съязвил я. — Особенно такая рискованная...

— А потом вы вычислили Анну. — Оксана не обращала внимания на мои слова. — Мне пришлось убрать ее.

— Как потом пришлось убрать Толмачевского и вообще ни в чем не повинного швейцара!

— Так уж и не повинного! Этот негодяй все же видел меня! И мог опознать. В любом случае — его жизнь уже ничего не стоила.

— Впрочем, как не стоила и любая другая жизнь. По сравнению с твоей, Оксана.

— Я всегда знала, ради чего живу, Ник. Отлично знала. А это не так уж мало, поверь. С твоей точки зрения — это дурная жизнь. Но разве не дурна жизнь людей, которые не знают, ради чего живут?!

— Жизнь так называемой толпы?

— Да! Именно! — Она вызывающе тряхнула пышными волосами, которые на самом деле оказались лишь роскошным париком. Фальшивкой, как и вся ее жизнь. — Проходит день за днем. Они двигаются, жуют, спят, даже что-то делают. Ради чего, Ник? Ответь?

— Я постараюсь. Мой дядя писал книги. Он не стал Тургеневым или Толстым, но он работал ради того, чтобы его мечты и мысли поняли. И, если его понял хотя бы один человек, это уже немало. Стас был прекрасным танцором. И, видимо, он мечтал о любви. Анна была красивой женщиной, мечтала о мирной, уютной жизни вместе со своим любимым, которому она бы подарила детей. Толмачевский... Возможно, его жизнь стоит дешевле. Хотя... Нет, Оксана. Этот человек, если бы не ты, мог честно зарабатывать деньги, любить Анну. Мог создать с ней свой дом, он ведь ее любил, хотя и предпочитал красивые вещи умным книжкам. И ты не имела права отнимать у него жизнь! Варфоломеев... Я его плохо знал. Но, судя по всему, он вообще ни в чем не виноват. И тоже имел право на жизнь. Удачную — неудачную. Осмысленную или менее осмысленную. Не нам с тобой решать.

Эти люди жили по-разному, у каждого из них была своя судьба! Так и должно быть! Пойми, мы все должны быть разными! И ты не имела права распоряжаться чужими жизнями. Не имела, черт побери! Не ты создала их судьбы в этой жизни. И не тебе было ими распоряжаться! А Вася... Сколько зла ты принесла этой девочке, которую я любил и которую люблю!..

— И от которой ты мгновенно отказался этой же ночью. Так легко — взял и отказался. Только потому, что решил: она преступница! Скажи, умный, честный, славный парень Ник! Разве любовь зависит от поступков? Разве поддается критериям правды и лжи? Совести и бессовестности. Ведь любовь вне этого!

— Ты никогда не любила, Оксана, и не тебе об этом судить.

— Возможно. Но любовь — это не обязательно отношения между женщиной и мужчиной. Я выбрала другую любовь. И я горжусь тем, что ни разу не отступилась от нее, что рисковала, что пожертвовала ради нее всем! Своим благополучием, своим покоем, своей совестью! Ты же, Ник, ради любви не жертвовал ничем! Ты отступался при малейшей опасности или малейшем подозрении. Ты — ребенок, Ник. "Плохо" означает для тебя только "плохо". А "хорошо" — только "хорошо". А этих крайностей в жизни вообще не существует! Их выдумали литераторы, Ник!

— Ты хотела уничтожить мою любимую девушку, Оксана! И этому нет оправдания! И такая крайность, как "плохо", — есть!

— А если бы я убила ее из ревности? Было бы этому оправдание? Молчишь! Ага, Ник! Вот видишь, как все получается! Ты лишь сегодня узнал обо мне правду. А если бы ты ее не узнал и Вася погибла из-за моей ревности, ты бы по-другому смотрел на эту смерть! Я уверена, ты бы меня даже пожалел! У тебя одни понятия в жизни, а у меня — совершенно другие. Я убивала ради своей правды! И не тебе меня судить! Только не тебе, Ник!

— Ты убивала всех, кто мешал тебе, осуществлению твоих бредовых идей! Зачем ты в последний раз воспользовалась Лядовым! Почему, ответь!

Я уже не говорил, я — орал. И, если бы в эту минуту раздался выстрел, я б не испугался и принял смерть как должное. Мой мир настолько перевернулся, что смерть для меня в эти мгновения становилась всего лишь фарсом, карнавалом, клоунадой — короче, игрой.

А Оксана неожиданно заговорила тихо, почти шепотом, и наш дуэт стал весьма оригинален: громкий крик и мягкий шепот, отчаяние и спокойствие, зов разума и эхо безумия.

— Вася неожиданно позвонила мне вчера. Она спросила тебя. И, узнав, что тебя нет, рассказала, что ее выпустили за отсутствием улик. Выпустили до суда. Она сказала, что может опознать убийцу и что скрывала имя преступника по личным мотивам. Но тут же добавила, что все преступления совершила женщина, очень похожая на Анну. Стоит ей надеть парик, изменить цвет глаз и нарисовать родинку — как это будет абсолютная копия Анны!

— Милая Оксана! Ты — прекрасный психотерапевт. Прекрасный драматург! Прекрасный знаток человеческих душ! И ты не могла понять, что это всего лишь уловка! Удочка, на которую ты так глупо попадешься...

— И да, и нет, Ник. Я уже решила уехать — мне нужна была только изумрудная чаша. И еще необходимо было уничтожить завещания, хранящиеся в сейфе у Толмачевского. Поэтому я проникла в клуб, где и слышала весь ваш разговор со швейцаром. Убив его, я попросила Лядова убрать Василису. Очень попросила. Попросила так, как может просить любящая женщина. Лядов не был профессиональным преступником, но он любил профессионала и понимал, что мертвая девушка в любом случае безопасней живой. И, если я попрошу убежища за границей, меня легче будет оправдать, если Вася мертва. Вася, которую во всем обвинил Вова Лядов. Он пошел на это. Ради меня...

Я изумлялся ее логике, ее цинизму, ее кощунственной психологии. Эта женщина всю жизнь проработала психиатром. Всю жизнь лечила ненормальных людей. И только себе ничем не могла помочь. Абсолютно ничем! Впрочем, она и не нуждалась в помощи. Ей нравилось быть именно такой Оксаной. И, в конце концов, существуют ли признаки сумасшествия? И не сумасшедший ли я? Милый парень-рубаха Ник, мечущийся, как слепой котенок, по жизни, которая ему бесплатно даровала все. Он же не захотел этими дарами воспользоваться. Так не сумасшедший ли он, то есть я?!

Оксана задумчиво, серьезно и совсем не по-сумасшедшему разглядывала меня, словно пытаясь прочесть мои мысли, проникнуть в мою душу, в мои сомнения.

— Не сумасшедшей бывает только толпа, Ник. А человек... Человек не может быть нормальным. Я это тебе заявляю как опытный врач. Показатель любой личности — это отклонение от нормы. И больше ничего, Ник...

Мы стояли друг против друга. Люди, прожившие много дней и ночей вместе. Люди, прекрасно знающие друг друга — абсолютно не знающие. Красивая женщина с огромными глазами и роскошными волосами, укравшая чужой облик и ставшая настоящей ведьмой. И обаятельный парень с открытой улыбкой и жгуче-черным взглядом, просто романтик. Два человека, два актера, по-разному сыгравшие свои роли в жизни. И сыгравшие их неплохо, почти талантливо. Она в любую минуту могла убить меня. И я в любую минуту готов был принять эту смерть. Но, Боже, как плохо я знал женщин!

Протянутая рука с револьвером. Умный, трезвый взгляд. Я не переставал восхищаться способностью жены так меняться, так резко перевоплощаться. Неужели никто на свете не способен понять женщин? Даже сам дьявол?..

Она протянула тонкую, изящную руку, в которой лежал пистолет, и мягко, как и раньше, расслабляющее-успокоительно сказала:

— Бери его, Ник, и делай со мной что хочешь. Ты знаешь всю правду. И делай с этой правдой что хочешь.

Нет, сам дьявол наверняка бы поразился, решив, что его философия, его неземная судьба — все летит ко всем чертям собачьим!

Я молча взял револьвер из тонких, изящных рук Оксаны. Может, сам дьявол и не способен понять женщин, но в той же мере он не способен понять и мужчин.

— Уходи, Оксана. Уходи. Только в одном ты абсолютно права: не мне тебя судить. Ты можешь уйти. Я не уверен, что ты способна начать жизнь сначала, искупив все свои преступления. Но я — мужчина, ты — женщина, с которой я долго прожил под одной крышей. Поэтому уходи, Оксана.

— Меня вычислили, Ник, — усмехнулась она. — Вычислили! И я догадывалась об этом. Звонок твоей девушки был уловкой. Но я не хотела с этим смириться. Я решила довести игру до конца. И довела. Даже не получив в руки своей заветной мечты, своей изумрудной чаши с мерцающими звездами, я не стану жалеть — я отыграла свою жизнь так, как хотела. Разве многие на это способны? Я сделала все, что хотела в этой жизни, достигла всего, о чем мечтала!

— Кроме одного, Оксана. — Я кивнул на револьвер, крепко сжатый в моих руках. — Ты так и не убила меня.

— Ты очень любишь жизнь, Ник, ненавидя ее и проклиная. Но ты — из самой жизни, поэтому жизнь на твоей стороне. Это сильнее меня!

— Уходи, Оксана. Пока не поздно — уходи...

Мы молчали, глядя друг другу в глаза, и в наших глазах уже не было откровенной ненависти. Это было молчание смирившихся врагов. Его нарушили громкие, уверенные шаги. Я резко обернулся — в дверях стоял отутюженный, гладковыбритый Порфирий и, ехидно улыбаясь, внимательно разглядывал нас.

— Все случилось, как я и предполагал! Не зря, Ник, мы утаили от тебя наши планы. Я знал, что ты слишком джентльмен. И слишком романтик. И способен отпустить женщину, с которой прожил под одной крышей, даже если она преступница.

Оксана не удивилась появлению сыщика. Она усмехнулась, по-прежнему вглядываясь в мое растерянное лицо.

— И это я тоже предполагала, Ник. Но игра стоит свеч только тогда, когда доведена до конца, пусть и печального конца. Иначе вообще нет смысла играть. Я не получила изумрудной чаши. Цвета густой, сочной травы, в которой кувыркаются ночные алмазные звезды. Но все равно она была в моих руках. Я держала ее, прикасалась к ней, и это немало. Ты действительно джентльмен, Ник. Я думаю, тебя даже будут мучить угрызения совести без должных причин. Но успокаивай себя тем, что я тебя никогда не любила и получила от жизни все, чего желала и, увы, чего заслужила. Меня тоже не мучает совесть. Я не из толпы, Ник...

Я вглядывался в это красивое, утонченное лицо. В эти пышные черные волосы, в эти угольные глаза, в которых горел сумасшедший огонь. Это был облик чужой женщины, незнакомой мне и безумной. Я жил с ней под одной крышей. У той, другой — умной и спокойной, — был ясный, светлый взгляд и мягкая, успокаивающая улыбка. Такой я и запомню свою жену. А это — всего лишь персонаж из какой-то пьесы, в которой я поневоле принял участие.

Вглядываясь в это незнакомое, безумное лицо, я думал, что люблю совсем другую женщину, с необыкновенным именем — Василиса. И еще я думал: а будет ли она лучше, если сам дьявол не способен разгадать женщин...

И неожиданно, совсем не кстати я вдруг приблизился к Оксане и со всем пылом поцеловал ее в губы. Это был поцелуй моего затянувшегося детства. Поцелуй из прошлого, поцелуй, предназначенный другой. Сам дьявол не способен понять и мужчин...

...Я шел по промокшему городу, прорываясь сквозь нервный, бушующий ветер. Капли дождя стекали по моему лицу и напоминали детские слезы. Но я не плакал. Мне не хотелось ни о чем думать. Моя судьба все додумала за меня. Я — никто в этом сумасшедшем мире, хотя мог быть всем.

Я не помню, как очутился в этом месте. Скорее, не моя умная голова, а ноги привели меня сюда. Я искренне удивился — это было до боли знакомое место, которое я проклинал теперь всеми словами. Ночной клуб "КОСА". Я, конечно, не мечтал побыстрее смыться в мир иной. Не мое это дело. Кто-то, и не спросив меня, рано или поздно решит, когда уходить. И все-таки здание клуба поразило мое воображение. За короткое время оно изменилось до неузнаваемости! К открытым настежь ярко-красным воротам вела асфальтированная дорожка. Вдоль нее — яркие прожектора. Не хватало только салюта в честь моего возвращения. Впрочем, как я понял, не ради меня это было устроено — на прежней массивной двери висела вывеска:

КТО ЛЮБИТ ЖИЗНЬ. КТО ВЕРИТ В НЕЕ. И КТО ПРОСТО ЖИВЕТ.

Не скажу, что сегодня этот бодрый плакат соответствовал моему настроению, но я все же решил зайти в это жизнелюбивое местечко и уверенно отворил двери. Меня вежливо встретили. И я поглядел на свою физиономию в зеркало — мой внешний вид оставлял желать лучшего. Мокрый, помятый, небритый. И вдруг глаза! В них пылал огонь. В них сияла жизнь. Я улыбнулся своему отражению, и у меня здорово получилась моя широкая альпачиновская улыбка. Оказывается, я еще жил.

Я зашел в огромный зал и моментально зажмурился от яркого света. Здесь, похоже, действительно собрались любители хорошо пожить. Зал полностью преобразился. Ни тебе могильных свечек над столиками, ни похоронных розовых цветочков в вазонах, ни малинового бархата на полу. Сегодня здесь все сверкало, танцевало и пело. Но все же в этой непривычной для меня обстановке я сумел отыскать тех, кого хотел сегодня увидеть. Они, единственные, были неизменны.

— Привет, Вано. — Я крепко пожал его мускулистую руку, с удовольствием разглядывая знакомую нейлоновую рубашку в крупных красных розах.

— Привет, Ник!

— Привет, Вася. — Я с нежностью поцеловал ее стриженую пепельную головку.

— Привет, Ник!

Не знаю, были ли мы типичными представителями безумно влюбленных в жизнь. Мы просто радовались друг другу и не скрывали этого.

— И за что мы теперь выпьем, друзья? — Я поднял наполненный доверху бокал. — Надеюсь, это не "Реквием ночи"?

— Нет, Ник, — покачал головой Вано. — Это, скорее, "Гимн утра". Но, скажу честно, это не менее подозрительно. Слишком уж большая жажда жить, которая может стать настолько же опасной, как и жажда умереть.

— В любом случае, от жажды я не хочу умирать. — И я залпом выпил шипучее, отдаленно напоминающее шампанское вино.

Вася, не отрывая от меня влюбленного взгляда, загадочно улыбалась.

— И что ты теперь будешь делать, Ник?

— Пожалуй, я твердо знаю только то, чего делать не буду. Я не буду артистом: любая игра не приводит к хорошему, если играть до конца. А если не до конца, то вообще нет смысла играть. Еще я, совершенно точно, не стану психотерапевтом.

— А еще чего ты решил не делать? — Вася лукаво улыбнулась.

— А еще решил никогда не жениться. Это тоже игра, и играть в нее не менее опасно.

— Не скажу, что это меня радует, — громко рассмеялась девушка, — но, надеюсь, это возрастное, с годами это пройдет.

— А все же, Вано, — переменил я тему, — Порфирий оказался не таким уж глупцом.

— Ты всегда судил о людях по первому впечатлению. В этом вы с Васькой схожи. Ты возненавидел Порфирия, а он делал все, чтобы раскрыть преступление и помочь Василисе. Ты боготворил Оксану...

— Не надо, Вано. — Вася перебила Вано. И положила свою ручку на его огромную лапу. — Об этом не надо...

— Почему же, Васенька? — Я развел руками. — Я, к примеру, все равно буду судить о людях по первому впечатлению. Вот мне, скажем, совсем не понравилась рожа нового управляющего.

— Ну, здесь, пожалуй, все чисто, Ник, — пробасил мой друг.

— Чистота всегда наводит на подозрения. Чистота возникает из грязи. В идеале ее просто не существует. И мы выпьем за чистоту!

— Что-то ты разогнался, — буркнул Вано. — Здесь даром не подают.

— Уже хороший признак! — воскликнул я. — Но ничего! Сегодня подаю я! Сегодня мой праздник!

— Ты вновь стал великим, Ник? Новая звезда, правда, чуток потрепанная! — рассмеялась Вася.

— Увы! — Я развел руками. — Но ты почти угадала. Не я звезда, но настал мой звездный час в виде бесценной изумрудной чаши. Мне это сокровище не по вкусу. Я не привык хранить в своем доме вещи, которые принесли людям зло. Лучше превратить их в деньги.

— А эти деньги, по-твоему, принесут много добра? — У Вано от любопытства зажглись глаза, и он потянулся ко мне через стол, навалясь на него своим мощным телом.

— Я не люблю игру, Вано. Я люблю правду. И, если ты свободен от Порфирия, от своей службы, присоединяйся ко мне. Мы станем величайшими сыщиками века. А добро рождается исключительно из нежелания зла.

— И мы это зло будем преследовать! — воскликнула Вася.

Я утвердительно кивнул.

— И, пожалуй, начать следует с этого клуба.

— Или все-таки с того, чтобы нам пожениться? — смущенно улыбнулась мне девушка.

— А это будет. Надеюсь, что будет... — Я подмигнул ей в ответ. И подумал, что жизнь не такая уж дурная штука, особенно, когда все дурное далеко позади. А будущее еще не наступило...

Сазанович Елена
linkov@duma.gov.ru

(Роман впервые опубликован в литературном журнале "Юность" (1996 г., ї 4, 5, 6). В этом же году вышел отдельной книгой под названием "Смертоносная чаша" (серия "Современный российский детектив", издательство "Локид", Москва)

.

copyright 1999-2002 by «ЕЖЕ» || CAM, homer, shilov || hosted by PHPClub.ru

 
teneta :: голосование
Как вы оцениваете эту работу? Не скажу
1 2-неуд. 3-уд. 4-хор. 5-отл. 6 7
Знали ли вы раньше этого автора? Не скажу
Нет Помню имя Читал(а) Читал(а), нравилось
|| Посмотреть результат, не голосуя
teneta :: обсуждение




Отклик Пародия Рецензия
|| Отклики

Счетчик установлен 14 ноября 2000 - Can't open count file